Андрей притягивает меня ближе, наклоняется ко мне и целует еще глубже. Это чертов порнофильм, а не поцелуй, честное слово. В нем страсти столько, сколько не у всех людей бывает во время секса. Я точно знаю…
Тянусь к нему, прижимаюсь еще ближе, запускаю руку в волосы, а второй – оглаживаю сильную спину. Меня ведет, голова кружится, но этот поцелуй… Я совершенно не хочу, чтобы он прекращался, иначе, кажется, могу умереть прямо здесь.
Палец Андрея скользит по моей щеке, с моих губ срывается тихий стон. Помутнение рассудка, не иначе. Я забываю, где я и как меня зовут, и даже когда с громким звуком он отрывается от меня – не могу вспомнить.
Мир кружится, Андрей поддерживает меня за талию, чтобы я не упала, и шепчет на ухо тихое «прости».
За что простить? Я только что испытала столько эмоций, что не понимаю совершенно ничего.
Сознание возвращается постепенно, до меня доходит, что мы все еще в тесной фотобудке и что мы только что чертовски страстно целовались. Так не целуются друзья, бывшие или те, кто пока не готов к отношениям, совершенно точно не целуются, но мы почему-то…
Андрей забирает фотки, так и не отпуская меня, и выходим из фотобудки мы словно в какой-то другой мир. Он внезапно кажется лучше и добрее, чем был несколько минут назад. Сила исцеления поцелуем?
– Прости, Кареглазка, – снова говорит он, прижимая к себе. – Захотелось увековечить мои чувства к тебе.
Протягивает фотографии, и меня снова окатывает волной мурашек. Горячий и тягучий мед растекается по венам вместо крови, внизу живота снова бушует стихия. Кусаю губы, глядя на эти фото: в них столько чувств и страсти… И это невероятно красиво. Правда. Я даже не думала, что поцелуи могут смотреться настолько красиво.
Отрываю взгляд от фотографий и поднимаю голову, смотрю на Андрея. Он и правда стоит так, словно я сейчас закачу истерику из-за этого поцелуя, но все, что я делаю, – это поднимаюсь на носочки и чмокаю его в подбородок.
– Не извиняйся. Очень красиво вышло.
И дальше мы снова гуляем, но уже в сторону дома. На самом деле ранний подъем, утренняя и вечерняя тренировки, а еще несколько эмоциональных потрясений выжали буквально все силы. Я держусь за руку Андрея крепко и улыбаюсь от того, как он без перерывов поглаживает мое запястье большим пальцем.
Сейчас я очень много думаю о том, что его могут у меня отобрать, и мне становится до ужаса страшно. Я практически уверена, что Марк даст делу ход, и размышляю, что, может, заявить в полицию на него? У меня ни черта на него нет, кроме слов, но вдруг это может чему-то помочь?
Думаю много, понимаю, что так глупо мы друг с другом поступили… Я, когда решила его отталкивать, а он – когда согласился на эти глупые правила. Сейчас, ощущая, что проблема очень близко и что я в любую секунду могу остаться одна, мне очень хочется послать все принципы к черту и просто немножечко побыть счастливой.
Или, так глупо, конечно, закрыться в той маленькой фотобудке, не выходить оттуда до рассвета и долго-долго целоваться в этом тесном, но таком восхитительном мире.
Мы, не сговариваясь, идем ко мне, по очереди принимаем душ и, едва коснувшись подушки, крепко засыпаем в теплых объятиях друг друга. За ним я точно ощущаю себя как за каменной стеной, но вдруг осознаю в себе то, что не чувствовала еще никогда в жизни: если моей стене понадобится помощь, то я сделаю все, чтобы ее оказать.
Мы встаем в шесть по будильнику, собираемся на пробежку, потому что мне снова вдруг кажется, что я почти полюбила это дело. Андрей вызывается пойти за компанию, и наши сборы походят на самые обычные утренние ритуалы влюбленных. Андрей хватает меня на каждом шагу за талию, чтобы притянуть к себе и чмокнуть в губы, а я совершенно ничего не имею против этого.
Внезапно я поняла, что мне абсолютно плевать на все, что было до этого. И что я ни капли даже не хочу пробовать жить самостоятельно. Ничего не хочу, кроме любви, нежности и заботы. Как получать, так и отдавать с лихвой.
Спускаемся по ступенькам за ручку, Андрей ворчит, что утренние пробежки придумали демоны, а я хихикаю над ним и целую в плечо, пытаясь приободрить.
Мы доходим до парка, разминаемся, улыбаемся, а потом за спиной раздается незнакомый мужской голос, и мое сердце падает на землю и разбивается на мелкие осколки.
– Воронцов Андрей Геннадьевич? – спрашивает он. Мы сразу оба понимаем, что к чему, поэтому удивления при виде полицейской формы не испытываем. Другой вопрос, какого черта они делают тут так рано?
– Я, – не скрывается Андрей. Сжимаю кулаки и не даю слезам скатиться по щекам. Не сейчас уж точно.
– Вы задержаны и подозреваетесь в нанесении некоему Иванцову Марку Викторовичу тяжких телесных повреждений. Прошу, пройдите в машину по-хорошему, иначе мы вынуждены будем применить силу.
Он не упирается никак, конечно. Кивает сразу, уверена, даже вину признает в секунду.
А я стою как вкопанная, пытаясь осознать произошедшее. И понимала же, что будет так! Но в итоге меня буквально сковывает ужас.
Андрей наклоняется ко мне, берет мое лицо в руки и быстро-быстро целует в губы несколько раз, добивая окончательно.
