– Ты помнишь, что я тебе говорил? – Киваю. Я не помню ни черта, если честно, но сейчас нет времени выяснить все это. – Не поддавайся на провокации. Борись за себя. И иди быстро домой, поняла? Не ходи одна. Я люблю тебя, Кареглазка, чертовски сильно.
Еще один поцелуй, и его от меня отрывают. Словно со стороны наблюдаю за тем, как его сажают в машину и увозят. Отбирают у меня часть души, рвут на части сердце.
Мне отчаянно хочется плакать, но вдруг я понимаю, что не сдамся. Я столько раз сдавалась! Бросала попытки выбраться из ужасов жизни, никому не могла дать отпор, была слабой.
Сейчас – не буду.
Я обязательно придумаю, что делать, но пока разворачиваюсь и бегу домой, равно как и просил Андрей. Там должно быть безопаснее. Я очень на это надеюсь…
Самое мерзкое чувство в мире – беспомощность. Когда ты связан по рукам и ногам и просто ни черта не можешь сделать, хотя твой родной человек нуждается в твоей защите больше, чем когда-либо.
Сажусь в машину и смотрю через окно на Яну. Она стоит посреди улицы, в чертовой спортивной форме. Яркой, как она сама. Солнце заливает ее со всех сторон, вокруг много зеленых деревьев, цветов, куча довольных людей, а она… Словно статуя замерла и просто стоит, пустым взглядом глядя вслед отъезжающей машине.
Внезапно я думаю о том, что сглупил и сделал все совсем не так, как надо было. Но тут сыграли банальная злость и желание отомстить тому, кто навредил моей девочке. Я бил недолго, но сильно. И знаю, что ему придется несладко.
Он уже слетел с катушек, когда я появился тут. Я видел, каким взглядом он на нее смотрел, и очередной идиотизм точно не заставил бы себя ждать. Он подгадал бы минуту, когда меня не оказалось бы рядом, я точно знаю и чувствую. Он неадекватный, вполне серьезно, ему нужно к врачу и лечить голову, какого черта он вообще делает среди людей, когда опасен для общества?
Мысли в голове крутятся без остановки сильным вихрем. Пытаюсь понять, правильно ли я поступил, или стоило продумать какой-то более логичный план… Я не знаю. Теперь Яна без защиты, совсем одна. С другой стороны, что он может сделать избитый и одной рукой? Но рука заживет… Хотя пока она заживет – я точно что-нибудь придумаю и окажусь на свободе. В конце концов, деньги решают все. А значит, будем решать.
Надеюсь только, что Яна ушла домой и теперь она в безопасности. Позвонить подругам она догадается точно, мне главное, чтобы не оставалась одна, пока я буду пытаться разрулить всю эту ситуацию.
Черт… как в сраном фильме! Надо было не отпускать ее сюда. Надо было узнать о том, что соврала мне про дату билетов, да хоть самолет остановить надо было! И все-таки привязать к кровати и никогда-никогда не отпускать из своих объятий. И все было бы хорошо… Валенсия, море, солнце и мы.
– На выход, – басит один из тех, кто меня задерживал. Ни наручников, ни черта. Это всегда так или только мне повезло?
Но выкручиваться, пытаться драться и убегать просто нет смысла: за сопротивление впаяют сильно больше, чем за пару ударов какому-то уроду. Поэтому послушно иду за ними, называю фамилию, когда просят, захожу в кабинет.
Тут уже надевают наручники, металл неприятно холодит кожу, в целом эта скованность еще сильнее начинает раздражать, когда перестает быть только воображаемой.
Сажусь на стул, куда говорят, смотрю на полицейского, сидящего на своем рабочем месте, через стол. Я не особо разбираюсь в звездочках, поэтому звание назвать не могу, но, наверное, опер? Кем они там бывают, капитаны, майоры? Не знаю. Да и плевать, если честно, меня в целом это меньше всего волнует.
– Ну что, Воронцов? – начинает он разговор. В голосе дружелюбия ноль, в целом это ожидаемо. Я для него уже заранее преступник, с такими тут разговор короткий. – Будем сознаваться в содеянном?
– Будем, – пожимаю плечами.
– Даже так? Так просто? – искренне удивляется он. – Ну, рассказывай тогда. Где, когда, зачем и за что ты избил Иванцова Марка Викторовича?
– Вчера около восьми часов вечера у фитнес-клуба, – начинаю я, называя адрес клуба. Я его запомнил, когда шел по навигатору туда в первый день после прилета. – Случилась потасовка, я ему врезал.
– Потасовка, Воронцов, это когда все участники страдают. А не когда ты здоровый, как бык, а у него два перелома на одной руке и лицо в фарш разукрашено!
Не могу совладать с эмоциями и усмехаюсь. Я не жалею, что сделал это, мало ему еще за все то, что он творил.
– Я не виноват, что он оказался таким слабаком, что не смог мне ответить, – пожимаю плечами.
– Ясно. Причиной что послужило?
– Девушка, – говорю правду. – Он приставал к моей девушке, применял физическое насилие.
– Свидетели сказали, там девушки не было.
– Она забежала в клуб до всего. Он этим же утром приезжал и угрожал ей, а до этого даже… – Ком в горле встает, но мне приходится выдавить из себя эти слова: – Даже бил. Получил за дело, отрицать я не буду, каяться тоже. Мало ему…
