И я тогда выскочил из туалета и сказал ей, что все, хватит, уезжаю. Она спросила: куда? Я сказал: к отцу. Она стала опять кричать: да сдался ты ему! А я ответил: да, я ему сдался, в отличие от тебя, я его давно в интернете нашел, и списался с ним, и мы с ним хорошо общаемся, и у меня там брат и сестра есть, от его новой жены, и я даже с ними немного пообщался, сестра рисует, прислала мне картинку, такую, знаешь… с дельфином. Плывет человек, а рядом дельфин. Очень даже красиво. А брат ничего не прислал, он рисовать не умеет, но сказал, что был бы рад увидеться. И я отцу уже написал, что еду, и всё, живи тут одна как хочешь, раз я тебе мешаю…
Мать тогда совсем раскричалась: мол, и не нужен ты ему, и как ты там себе жизнь представляешь? В чужом городе, в чужой школе, ты и так неконтактный, а знаешь, как новеньких не любят, и пошла, и пошла… Но я все равно кричал, что я уеду, и лучше пусть меня не любят чужие, чем не любит родная мать!
И мама тогда крикнула:
– Ну и убирайся!
И я без вещей даже, без ничего, только паспорт взял и карточку сберегательную, вышел и пошел на станцию. И там папе написал, что я к нему еду и чтобы выслал мне денег на билет.
И папа позвонил! Сам! И я был так рад, я ж не знал, что он скажет: не приезжай.
Он сказал: не надо, я чужой тебе человек, и ты мне тоже чужой, извини… А тут у меня, сказал, семья, дети… Квартирка маленькая. Ну куда еще одного человека? Я ему тогда ответил, что я с мамой больше не могу, что она все время злая, все время кричит, она меня не любит совсем… Тем более я ей столько всего сейчас наговорил, как я теперь вернусь? А он отвечал моим голосом, моими словами даже, что «не надо, понимаешь? Маму жалко, она одинокая женщина, и я ее так обидел, и она, наверное, свою обиду на меня переносит на тебя». И я тогда ему сказал: но я же не виноват! Это же не я ее обидел и ушел. Он сказал: «Ну, так бывает. Женщина сама часто не осознает, что она переносит обиду с бывшего мужа на сына… И надо терпеть».
И я крикнул, что сколько можно терпеть? И потом еще крикнул: вышли мне просто на билет, я не к тебе поеду, просто поеду куда-нибудь, и все, а он засмеялся и сказал: ну куда? Куда ты поедешь, сынок? Возвращайся домой и напиши мне обязательно вечером…
Но я решил, что не буду ему писать, и вообще больше никогда не буду ему писать – ни ему, ни сестре, ни брату, всех заблокирую!
Но я все сидел и сидел на станции, было неловко возвращаться… И уже стемнело, и какой-то поезд даже остановился, хотя у нас, ты знаешь, редко останавливаются…
И я подумал: я бы уехал бы на этом поезде, потому что папин город такой – все поезда идут в его город. Он, наверное, и сам когда-то так уехал: просто вышел на станцию и стал ждать поезда, какой остановится. Сел в первый остановившийся – и уехал, и начал там жить.
И я представил папу, как он много лет назад, так же поругавшись с мамой, вышел на станцию, сел и принялся ждать поезда. А вокруг летали голуби, и подлетали к папе, думали, он их покормит хлебом. А у него не было. А может, и было. Может, он с булкой на станцию пришел.
И папа стал отщипывать от булки и бросать голубям. И голуби налетали на крошки, отталкивали друг друга, а голос в громкоговоритель в это время все повторял: «Будьте осторожны! По первому пути едет…», «Внимание! На втором пути…» – и совсем редко: «Будьте осторожны! На первый путь прибывает поезд номер…»
И тут папа дождался наконец остановки поезда, сел и уехал. И там уже, в том городе, познакомился с новой женой, и родилась у них сначала моя сестра, а потом мой брат.
Да, я думаю, именно так все и было. И я сидел на перроне, смотрел на голубей и на темнеющую станцию, на зажигающиеся фонари, жалел, что нечем покормить голубей: булку не взял. И в телефоне блокировал папу, сестру и брата, всех заблокировал, хотя сестра и брат ни в чем не виноваты, но что поделать, если я на них перенес обиду, как моя мама на меня… Как с этим чувством справиться?
Но домой все не шел и сидел, потом уже совсем стемнело, и работник станции в синей фуражке все ходил вокруг скамейки, все посматривал на меня, наконец спросил:
– Парень, ты чего тут все сидишь?
Я сказал:
– Ничего.
Он тогда сказал:
– А если ничего, так и иди домой. Нечего тут сидеть просто так. Еще замерзнешь или ограбят, а мне отвечать.
И я тогда встал со скамейки и сделал вид, что пошел домой, а на самом деле не пошел, а просто встал за угол вокзала и стоял. Зашел на мамину страницу – она была не в сети. Наверное, спать легла. И ей на меня наплевать, что я тут на станции – уехал, не уехал… Всем на меня наплевать, подумал я. И папе, и маме.
И просто стоял и стоял.
Потом какая-то собака ко мне подошла. Не знаю, откуда взялась. Вроде не видел у нас такую. Подошла и подставила голову. Ну, я ее погладил. И она мордой стала тыкаться мне в руку. И я ее гладил, а она тыкалась в руку, и я ей говорил:
– Хорошая, хорошая…
И я понимал, что вот кому я нужен. Только этой незнакомой собаке. Пусть только для того, чтоб погладил. Но и это немало. И я подумал: буду вот так всю жизнь стоять тут и гладить ее. И никуда не пойду никогда.