– Что? – спросила наконец тетя Женя. – Чего пришел?
Игорь Яковлевич молчал.
– Не всю кровь выпил? Пришел допить? – предположила тетя Женя.
– Ну чё ты… – пробормотал Игорь Яковлевич.
– Бери, если что надо, бери, все забирай! – Тетя Женя забегала по комнатам, стала открывать шкафы, отодвигать ящики… – Все забирай! Наверное, что-то забыл: в такой спешке к «зайке» собирался! Аж лысина вспотела! Все забирай! Только знай: на алименты буду подавать, и на раздел имущества, и на все прочее! С голым задом тебя оставлю! И твою «зайку»!
– Да Жень… – опять начал Игорь Яковлевич.
– Что «Жень»? Я сорок лет «Жень»! А твоей «зайке» сколько, а? Небось, в два раза моложе?
– Ну, не в два… – промямлил Игорь Яковлевич.
– Значит, в три! – крикнула тетя Женя. – Пошел вон! Забирай что надо и уматывай обратно! Ты посмотри – всех на уши поставил: и Лешу, и Юлечку… (Юля так удивилась, что вечно недовольная ей тетя Женя вдруг назвала ее «Юлечкой», что тихо ойкнула.) И сына подруги! (Тетя Женя показала на меня.) Что он расскажет, когда к Вере вернется? Что зря я тобой хвасталась: ты такой же козел, как и все! Уматывай давай! Забирай все – и уматывай!
И тетя Женя стала бросать в Игоря Яковлевича разные вещи – одежду, какие-то подушки, карандаши… Бросала, и кричала, и плакала. Игорь Яковлевич молчал, только уворачивался периодически. Наконец, тетя Женя побежала на кухню, вернулась с каким-то магнитиком и подскочила к Игорю Яковлевичу:
– Что на магните написано, а? Помнишь? Мы у озера Киово стояли, а вокруг чайки кричали, и озеро шумело, и мы были такие счастливые! А потом ты мне там, в Лобне, в «Сувенирах» магнитик купил – «Я тебя люблю»! Вот как ты меня любишь? Обалденно прямо! Забирай – подаришь своей «зайке»!
И тетя Женя швырнула магнитик прямо в голову Игорю Яковлевичу. Магнитик попал в цель: Игорь Яковлевич схватился за лоб.
– Да что ты… что ты… – бормотал он, и вдруг опустился на колени, упал на пол и завопил: – Прости меня, прости, Жень, прости меня, дурака!.. Прости, пожалуйста, умоляю, прости!.. Я не хотел!.. Пожалуйста! Прости!..
Тетя Женя озадаченно смотрела на Игоря Яковлевича.
Мы все осторожно сгрудились вокруг него.
Он был такой большой и солидный, прямо в костюме валялся на полу, лицом вниз, и выл:
– Прости!
И это было не столько страшно, сколько странно.
– Напился, что ли? – неуверенно предположила тетя Женя.
– Трезвый! Как стеклышко-о! – ревел Игорь Яковлевич. – Я там ночь провел, утро, а днем понял – все, не могу без тебя, без Лехи… не могу!
– А где она живет-то? – пробурчала тетя Женя.
– Да неважно… в общаге… студентка…
– А-а! – торжествующе протянула тетя Женя. – Тогда все понятно! По квартире своей соскучился! Ясное дело, общага – это тебе не трехкомнатные хоромы! Небось, и туалет общий?
– Да-а, общи-ий, а ты же знаешь, у меня с мочевым проблемы-ы, – причитал Игорь Яковлевич. – Ну, бес попутал, Жень, прости, в первый и последний раз…
– В первый? – иронически спросила тетя Женя. – Что-то очень сомневаюсь!
– Ну, в после-едний… Жень! Умоляю-у!
Мы с тетей Женей все смотрели на Игоря Яковлевича. Леха совсем побелел. Голубые глаза Юли были распахнуты так широко, что казалось, небо в окне отражается в них… Все-таки она ничего. Хотя сейчас-то это точно совсем ни при чем… Иногда совсем в неподходящее время лезут разные такие мысли…
Игорь Яковлевич выл все тише и наконец затих.
– Вставай, – бросила тетя Женя.
Игорь Яковлевич покорно встал, кряхтя и отряхивая брюки.
– Мятый-то какой, господи… Что ж тебя «зайка» твоя не отгладила? Или не успела, и ты теперь уже от нее бежал так, что пятки сверкали?
– Жень…
– Ладно. Бегун. На короткие дистанции… Значит, так. Я тебя не простила. Но – квартира твоя. Сын – тоже твой. Выгонять пока не буду. Спать будешь в кухне на диване. Разговаривать с тобой не собираюсь. Только по делу. Пока все.
И тетя Женя гордо удалилась на кухню.
Включила там чайник.
По всему было видно, что она, несмотря ни на что, рада, или, по крайней мере, чувствует себя победительницей.
Игорь Яковлевич тоже поплелся на кухню.
Сел там на другом конце стола и, виновато опустив голову, стал ждать чая.
Леха тихо сказал мне:
– Ты извини, что у нас так все… Мы и сами же не знали…
Чего это он вдруг такой добрый, подумал я.
– Пойдем на улицу, я тебя нарисую, – вдруг предложил он.
Леха с Юлей сидели на карусели. Юля сзади приобнимала Леху, положив голову ему на плечо, а он, держа альбом и периодически поглядывая на меня, рисовал мой портрет.
Я позировал как дурак. И снова думал. Думал про историю Вити Свешникова, как ему не повезло с папой, но зато мама стала теперь доброй. И нет худа без добра, может? Как мама моя говорит… И про Юлю с Лехой думал. Что Юля все-таки странная, зачем она мне в любви призналась? А теперь опять с Лехой милуется… Или просто боится его, или боится потерять богатого жениха – ну, в будущем… Или ей его жалко?