Потом найдут тут два скелета: мой и собачий. И мне вдруг стало смешно от этой мысли… Ну что я, правда? Совсем уж… Еще памятник поставят, думаю: «Мальчик и собака». Я ее глажу, а она мордой тычется. Прямо на станции и поставят. А то тут вон как места свободного много. Как раз для памятника.
И потом будут тут люди ходить разные и приезжим рассказывать:
– Да, был такой случай. Мальчик из дому ушел, мама его выгнала, он хотел к папе уехать, а папа тоже не принял. И он остался жить на станции, собаку гладил, так и помер. Теперь этот памятник в назидание всем мамам и папам. Чтоб знали, как своих детей не любить.
И старенькая мама моя будет приходить к этому памятнику, вся такая седая уже и сгорбленная, класть цветы и плакать. Но приходить будет только по ночам, чтоб днем люди ее камнями не закидали. Все ж будут знать, что это она виновата.
И папа однажды приедет – тоже весь седой, с белой бородой и даже, может, с палочкой… Нет, лучше даже с костылем. Так ему! И, ковыляя на костыле, подойдет к моему памятнику и скажет:
– Эх, сынок, прости меня, сволочь я эдакая…
И мне стало, с одной стороны, жалко себя от всех этих мыслей, с другой – почему-то смешно. И я не понимал, то ли плакать, то ли смеяться. А собака все ластилась, и я все гладил ее, и было уже совсем темно, и горели фонари, и я замерз, но домой все-таки идти не решался…
И тут какая-то тень промелькнула. Пролетела – и назад. И снова пролетела мимо – и назад. И я осторожно выглянул из-за угла, и собака тоже. А это была мама. Она бегала по станции, туда-сюда. Потом вышел тот работник в фуражке, она у него спросила что-то, он сперва пожал плечами, потом неопределенно указал ей рукой туда, где я стоял.
И она побежала туда, но я быстро убрался подальше за угол, встал так, чтобы она меня не увидела. И собака вместе со мной спряталась, будто чувствовала. Большая такая, умная псина. Почти как твой Лайк. Только спокойная.
Мама все бегала туда-сюда, потом стала кричать:
– Витя! Ви-и-тя!
И все громче и громче кричала. И я подумал, что мне ее жалко, но выходить, конечно, не решался. Я понимал, что, если сейчас вылезу, она меня вообще убьет. От нервов и переживаний. И стоял.
А мама кричала:
– Ви-и-тя! Ви-и-тя-а-а!
Потом схватила телефон – я подумал, что она в полицию звонит… А она, оказывается, папе моему. Она его номер знала, оказывается.
Остановилась прямо рядом со мной и стала разговаривать:
– Он к тебе едет? Как не едет? А где он? А почему?.. То есть вот так, да? Ты ему не разрешил ехать? Молодец! Как всегда, молодец! Герой! Пацан теперь пропал, радуйся! Что значит – я сама виновата? Что значит – я его довела? Я и тебя довела, я и всех довела! Вот такая я скотина, получается? А ты белый и пушистый, да? Ну конечно! Свалил к своей молодой, только пятки сверкнули, а я виновата! И что мне теперь делать? И где его искать? «Позвони в полицию»? Спасибо, без тебя бы не догадалась, ага! А может, он уехал все-таки? Непонятно куда, непонятно, на какие деньги… Может, его вообще украли… Как кто украл? Мало ли! И в сети его давно нет…
А у меня действительно телефон разрядился. И, в общем, мама в итоге трубку бросила и стала плакать. Стоит рядом со мной буквально, и плачет. Носом хлюпает. Я слышу. А выйти теперь совсем боюсь.
И тут собака эта как завоет!
Видно, прониклась мамиными слезами.
Мама как вздрогнет!
Как увидит нас с собакой!
Как бросится ко мне!
Я глаза закрыл – думаю, сейчас бить будет…
А она – вдруг целовать стала!
Целует, плачет, и снова целует, все лицо обслюнявила, как твой Лайк… И причитает:
– Витенька, прости меня, прости меня, дуру! Я больше никогда на тебя злиться не буду! Никогда! Пойдем домой, Витенька!
А я еще трясусь же. От холода и от нервов. А она:
– Бедненький, весь трясешься! Пойдем, согреемся, чаю выпьем! Пойдем, мой хороший! Прости меня, прости, прости!
Никогда я маму такой доброй не видел. А она еще:
– А что за собака? Если хочешь, возьмем ее, пусть живет у нас, только больше не убегай, пожалуйста, Витенька!
Ну, и пошли мы с ней домой.
Она чаю напилась и спит. И носом хлюпает даже во сне.
А я – вот.
Как думаешь, может, папу все-таки разблокировать? Или хотя бы брата с сестрой? Они-то точно не виноваты. Или не надо? А? А ты там чего? Извини, я все болтаю, ты-то как?
А как я? Я никак. Бок болел, рука болела. После падения. Леха и Юля все еще были в подъезде. Наверное, она все еще его утешала. А я сидел на лавочке. И думал про Витю. Какой он все-таки на меня похожий, тоже все время что-то думает и представляет… Вот памятник этот представил…
А я вот тоже думаю. Хорошо бы, на нашей станции поставили еще и памятник той девочке. С короткой черной стрижкой и продолговатыми черными глазами. Ну, просто так бы не поставили, конечно. Это если бы я, например, стал знаменитым. Писателем, например. И написал бы про эту девочку, и ей бы на станции тогда поставили памятник.
И приезжие бы интересовались: а кому это? А им бы отвечали: а вот жил у нас известный писатель Олег Субботин, и это – его главный образ: девочка на перроне…