Матушку, наконец, мы с Таней перевезли в деревню, и я стал мотаться туда в свободное время. Целые дни маьушка теперь проводила на воздухе и заметно после зимы крепла. Пора было начинать копать гряды — работы с землей там всегда непочатый край, и как-то так у нас с Татьяной распределилось, что зимует матушка у нее, а уж в деревне летом помогать ей должен, главным образом, я: у меня лето свободное.
Я всегда был легок на подъем — хоть в деревню, хоть в лес — и любил ездить в одиночку: считалось, что у нас с Ириной разные интересы. Однако теперь без Тебя ездить мне не хотелось, но с матушкой заговорить об этом не решался: она у нас — суровых патриархальных взглядов; тем более что там — ее вотчина, и без ее ведома ничего делать было нельзя, поэтому вся женская половина нашего клана ездила туда без охоты; даже Таня не могла там справляться с матушкиным упрямством. Это — во-первых. А, во-вторых, матушка была строптива в отношении морали — в ней слишком крепко сидел ген ее предков-староверов.
И вот в один из приездов я решился, наконец, заговорить с ней о том, что давно живу не с Ириной, а с женщиной по имени Надежда. И что же? Оказывается, она об этом знает: ждала, наверное, когда доложусь сам?.. Я рассказал ей, кто Ты, почему мы вместе, да как устроились — пусть уж узнает подробности от меня, а не из вторых и третьих рук… Но как я ни старался объяснить ей серьезность наших с Тобой отношений — поколебать ее убеждения в том, что я — человек легкомысленный, не смог: она тут же принялась меня развенчивать:
— Да что же это за жизнь, сынок? Скольких человек ты сразу сделал несчастными: жену, сына, свою новую пассию, ее мужа, ее дочь! Двух детей оставить сиротами!.. — и по ее щеке поползла слезка; то была явная слеза обиды: не смогла воспитать меня серьезным человеком.
— Мама, да какой же сын сирота — он взрослый человек! — возражал я.
— Значит, взрослый сирота.
— Но не хочу я над ним всю жизнь квохтать!.. И не собираюсь я Надиного ребенка отнимать у отца! Да сам буду ей неплохим отцом!..
— И что это за женщина: разрушить две семьи!..
— Не она — так другая появилась бы; у нас с Ириной давно шло к этому!
— Вот и осчастливил бы другую — вон их сколько, одиноких-то!
— Сердцу, мама, не прикажешь.
— Бросьте вы со своим сердцем! Над сердцем, между прочим, голова есть! Столько лет, а ума не нажил! И эта дрянь тоже…
— Мама, нельзя так — она моя жена!
— Да какая она жена!
— Но мы бы с Ириной только отравляли жизнь друг другу! Ты этого хочешь?
— Терпеть надо — это вот и есть жизнь, сынок! Тебе и новая жена надоест — или ты ей надоешь… Какой ты пример сыну подаешь! И зачем только я дожила до этого!.. — хныкала и причитала она, разрывая мне сердце.
В этой нашей с ней дискуссии я вспомнил, как она, исправная книгочейка, была когда-то неравнодушна к роману "Анна Каренина". Не знаю: сколько раз она его прочла? — но я кольнул ее этим:
— А помнишь, как ты "Анну Каренину" читала? Аристократке ты, значит, позволяешь уйти к любимому человеку, а мы манерами не вышли?
— А ты помнишь, чем там кончилось? — ни на сантиметр не уступала мне она. — Всех ведь ее любовь погубила! А эпиграф помнишь? "Мне отмщение, и аз воздам"! Потому что с этим не шутят; Толстой это понимал!
Приговор ее был неумолим.
— Придет лето, Игорешка приедет… — вздыхала она. — Да и Ирине захочется. Что мне их теперь, выгонять?
— Ирина не приедет. А сын пускай привыкает к моему новому положению. Я не собираюсь от него прятаться…
В конце концов, ей надоело со мной спорить, и она заявила мне:
— Не вози ты ее сюда, не хочу ее видеть…
А я думал с горечью: "Ладно, мамочка, пусть пока будет твоя воля. Но я буду, буду с ней, и никуда ты не денешься — я приучу тебя уважать ее, и постараюсь, чего бы это ни стоило, вас помирить!.."
* * *
А помнишь тот субботний майский день? Теплынь была; уже цвели, белой буйной пеной исходили в скверах черемуха и яблони. На улицах стало полно гуляющих. Ты отвезла Алену в гости к свекрови; мы встретились с Тобой после этого в центре города и куда-то шли, оживленно болтая, и вдруг я почувствовал на себе чей-то взгляд. Поднимаю глаза: Ирина навстречу! — и вид у нее отнюдь не удрученный; одевалась она всегда хорошо, а тут и вовсе нарядной идет: яркое платье, туфли на высоченных каблуках, щегольская сумочка… Я, споткнувшись о ее взгляд, осекся и, поравнявшись, церемонно с ней раскланялся. Ты, заметив мой кивок, бегло глянула на нее и, когда мы разминулись, спросила:
— Кто это?
— Моя бывшая жена, — коротко бросил я.
Ты сдержала свое любопытство — даже не оглянулась, и ни одна черточка на Твоем лице не дрогнула. Мы шли дальше, продолжая разговаривать, когда дорогу нам загородила запыхавшаяся Ирина.
— Что, у вас хорошее настроение? Сейчас я вам его испорчу! — выпалила она, размахнулась и влепила Тебе пощечину. Ты машинально закрыла лицо руками, а я шагнул вперед, загородив Тебя, и схватил Ирину за руки.
