— Пусти меня, пусти! — нарочито истерически, чтоб привлечь внимание прохожих, закричала она, вырывая свои руки из моих, в то же время яростно выкрикивая в Твою сторону: — Ах ты, сучка! Вцепилась в чужого мужа и радуешься?.. А ты, — это она уже мне, — еще не нагулялся? Может, хватит — вернешься домой? Пора и честь знать!
Вокруг тотчас собралась, пялясь на нас, толпа, а Ты, опустив голову и закрыв лицо ладонями, выбралась из толпы и побрела прочь.
— Чего орешь? — гневно сказал я Ирине, по-прежнему крепко ее держа. — Думаешь, вернусь, если будешь истерики закатывать? В профком еще пойди, жалобу напиши!
— И пойду, и напишу! Ты — гад, мерзавец и негодяй! — выпалила она.
— Ох, и злая же ты! Желаю, чтоб ты тоже поскорей нашла свою любовь.
— Дурак! До седых волос дожил, а не знаешь, что не бывает много
— Как же, одна! — усмехнулся я. — Скажешь, с Гариным не изменяла? — я сказал это наугад: когда-то подозревал ее, — да и не был я уверен, изменяла она мне или нет — а она взяла и выпалила:
— Да, изменила разочек! Получи!
— Вот-вот! — восторжествовал я. — Так что грош цена твоей любви!
— Да я тебя еще больше после этого любить стала! — она смотрела на меня с такой яростной энергией, что могла сейчас вытворить все что угодно: ударить тоже — или упасть на асфальт, вцепиться мне в колени и взвыть истерически: "Пусть, пусть мне будет хуже, но я тебя люблю и никуда не пущу!" — с нее станет!.. Но взгляд ее, вспыхнув, сразу же погас.
— Ладно, отпусти, — уже спокойно сказала она. — Веди свою кралю дальше. Я рада, что испортила вам вечер!
Я отпустил ее руки. Она произнесла насмешливо:
— Прощай, дружок! Но нагуляешься — возвращайся: нам есть что вспомнить! — она помахала мне рукой, повернулась и пошла себе дальше сквозь почтительно расступившуюся толпу, и вид у нее был торжествующий.
Я проводил ее долгим взглядом, никакого раздражения к ней уже не испытывая… Она, конечно, поняла, что я не вернусь. И я понял, что она поняла. Да и как нам было не понять друг друга, когда залогом этого были столько наших с ней лет! Просто увидела своими глазами сияние на наших с Тобой лицах, убедилась, что возвращать меня бесполезно, покуражилась вволю и отпустила: "Катись!" И все-таки она уносила с собой, пряча за торжеством и гордыней, скрытую досаду: обманул, бросил!.. Мне стало вдруг так стыдно, что я предательски счастлив за ее счет! Я глядел ей вслед, а душа моя ныла от нестерпимой жалости к ней… Окликни я ее сейчас, — думал я, — обернется, бросится тотчас навстречу и все простит, и снова будем вместе… И, может, даже крепче, чем прежде, будем любить друг друга… И быстрее, чем прежде, всё повторится: скука, раздражение… Лгать, обманывать, как другие?.. Не смогу!
Долго я стоял, провожая глазами Ирину, которая уходила с высоко поднятой головой. А потом бегом бросился за Тобой…
Ты стояла, пройдя метров сто, прислонившись спиной к толстому стволу тополя и зажав платком нос. Одна щека у Тебя побагровела, в глазах стояли слезы, а сама Ты — так раздосадована, что не желала со мной говорить.
— Извини, но я же не виноват! — оправдывался я.
Ты отняла платок от носа; и платок, и нос, и губы Твои — всё было в крови: тяжелая у Ирины рука… Я взял Тебя под руку, отвел в сквер, усадил на скамью и кинулся найти где-то воды — смочить свой платок… Вода нашлась только в кафе за углом; я вернулся и стал оттирать Твое лицо, уговаривая при этом:
— Если Ты решила на меня сердиться, так Ирина своей цели достигла: она так и думает, что мы теперь ссоримся. Но зачем нам плясать под ее дудку?.. — и невольно рассмеялся: — Первая кровавая жертва на алтарь нашей любви!
— Неправда, не первая! — с досадой возразила Ты. — Помнишь мой синяк в первый же наш вечер? Только жертвы почему-то приношу одна я!
— Жалко, у меня нет с собой ножа, — сказал я.
— Зачем? — вздрогнула Ты.
— Пустить себе слегка кровь, чтоб Тебе не было так обидно.
— Не надо! — глянула Ты на меня сквозь слезы, как взглядывает после грозы солнце в просвете меж туч… Еще некоторое время Ты сидела, приложив мокрый платок к носу, и вдруг сама нервно расхохоталась: — Ну, Иванов, и сюрпризы у меня с тобой!
— Знаешь что? — сказал я тогда, бережно взяв Твою руку в свои. — Давай-ка начнем бракоразводные процессы — да распишемся, а? Чтобы уж никто не смог упрекнуть Тебя чужим мужем, а меня — чужой женой.
— Наконец-то! — с явным облегчением вздохнула Ты. — Как медленно, Иванов, до тебя все доходит! — и с такой благодарностью глянула на меня, что я лишь укрепился в желании поскорее сделать этот последний шаг навстречу; у Тебя даже настроение поднялось — Ты готова была простить мне за это Иринину оплеуху.
11
Настало наше с Тобой первое лето.
Жаркое, душное, грозовое выдалось оно в том году.
