Больше всего нам нравился сам пешеходный мост: с его высоты были видны уходящие вдаль блестящие рельсы, паутина проводов над ними, желтые, зеленые, красные огни светофоров, старинные, красного кирпича, станционные постройки, и все это — в обрамлении монолитной зелени вековых тополей и светлого в сумерках неба; от неброской красоты всего этого было так хорошо, что захватывало дух… В конце концов, все эти березы, сосны, тополя, небо, цветочные поляны, городские перекрестки с уходящей вдаль перспективой улиц, ритм движения поездов на железной дороге, — всё в то лето было продолжением нас самих. Переполненный чувством этой будничной красоты, я молча сжимал Твою ладонь, и Ты отвечала мне пожатием; мы постепенно учились понимать друг друга без слов.
* * *
Павловские с их машиной лето проводили активно и вовлекли в свой отдых нас: почти каждый выходной мы мотались за грибами, ягодами, травами, на охоту, на рыбалку. Цель поездки обозначалась загодя, и в течение недели мы к ней готовились: закупали, готовили и упаковывали провизию, составлялся список необходимых вещей, и в самой подготовке были свои предвкушения и переживания.
Изюминкой всякой тематической поездки был ужин у костра и ночь под звездами… Павловские любили жить вкусно и добротно и радоваться жизни вместе с друзьями, причем в самые близкие друзья в то лето они выбрали нас с Тобой. Походное снаряжение у них имелось для любых нужд, а поскольку у нас с Тобой ничего не было — они оделяли им и нас.
Если собирались на один-два дня, то брали и Алену, так что в Борисову машину садились (как мы шутили) семьей из шести человек, включая мраморного курцхаара Топа… Станиславу с Борисом страшно возмущал англичанин Д. К. Джером, который не считал собаку человеком — Топ Павловский (так мы его величали) был настолько членом семьи, что за ужином Борис иногда сажал его на стул за обеденным столом, ставил перед ним тарелку, и они клали Топу то же, что ели сами. Топ ел аккуратно, не роняя ни крошки, а, дожидаясь следующего блюда, с достоинством смотрел только перед собой, не заглядывая в чужие тарелки…
Возвращались в город усталыми, с красными от июльского жара лицами и с охапками сомлевших от жары полевых цветов; Ты тотчас ставила их в воду, и они оживали… Букеты эти потом все равно быстро увядали, но, даже увядшие, сладчайше пахли сухим луговым сеном…
Но что так спаяло нас тогда с Павловскими в одно дружное семейство? Эрос ли — или иной какой античный бог, витавший над нами незримо и опутавший нас тончайшей серебряной канителью, нисколько нас не тяготившей? Или, быть может, мы, не отдавая себе в том отчета, сообщали какую-то энергию их отношениям между собой? — но больше поползновений у Павловских соблазнить ни меня, ни Тебя не было; их место заняла дружеская привязанность к нам, всем троим, включая Алену — они уже, кажется, не могли себя без нас помыслить.
* * *
Однажды, в воскресенье, когда мы, утомленные такой поездкой, вернулись вечером домой, вымылись и сели ужинать, идиллия нашего отпускного бытия была нарушена: явился Коляда. Причем заявился он не один, а в сопровождении двух приятелей, все — в подпитии, принеся с собой еще несколько
После краткой церемонии знакомства (я представил Тебя Коляде, а Коляда нам — своих приятелей) он, пройдясь по мастерской, иронично поглядывая на диван-кровать, стол, чистые постели, стал куражиться:
— О, да вы превратили мою мастерскую в будуар!
— Нет, просто вымыли и привели в порядок, — оправдывался я.
— Но это не моя мастерская! — продолжал он куражиться. — Здесь не осталось моего духа!
— Да ты, Коляда, должен им спасибо сказать — сколько они у тебя тут грязи выволокли! — взялся нас защищать один из его приятелей.
— Какая грязь? Это моя атмосфера! — ворчал Коляда…
Затем он сел за стол и бесцеремонно обратился к Тебе:
— Хозяйка, корми нас — мы голодны!
— Сейчас приготовлю, — спокойно отозвалась Ты и, держа слегка испуганную Алену возле себя, принялась на скорую руку готовить ужин: салат из свежей зелени, жареную картошку. Я, открывая и ставя на стол остававшиеся у нас в запасе консервы и нарезая хлеб, сказал Коляде:
— Мы не будем вам мешать — сейчас уйдем.
— Обижаешь! — заявил Коляда. — Куда ж вы пойдете, на ночь глядя? Вы нам не мешаете. Садись — поговорим. А дама украсит наше застолье…
