За полчаса, что я отсутствовал, обстановка в мастерской изменилась: в ней было теперь полно молодых людей экзотической внешности — будто на карнавале: парни — со всклокоченными длинными волосами и юными бородками, в джинсовой рвани с заплатами, в вытянутых до колен свитерах, в сандалиях на босых нечистых ногах, девушки — в самодельных, грубой вязки или сшитых из цветных лоскутов, платьях и сарафанах, с крупными керамическими бусами и колокольцами на шеях. Однако все они вели себя сдержанно; лишь одна, некрасивая, но с яркими черными глазами, что сидела за столом рядом с Колядой, была развязна.
Я осмотрелся, ища Тебя; Ты, стоя над кухонной раковиной, чистила новую порцию картошки. На столе стояло несколько бутылок дешевенького плодово-ягодного вина. Один из Колядиных приятелей, уронив голову на руки, спал за столом, другой лежал навзничь поперек нашей кровати.
— О, сколько гостей! — воскликнул я, выставляя на стол водку.
— Браво! — потер руки Коляда, оставив свою черноглазую соседку. — Это мои гости, студенты-художники. Видишь, как они меня любят?
На правах хозяина, велев остальным девицам искать на полках и тащить на стол всю имеющуюся посуду, он взялся откупоривать одну из бутылок водки, а я, ретировавшись, подошел к Тебе и шепнул:
— Давай тихонько убираться отсюда.
— А Алену?
— Унесу. Брось картошку, иди и собирай вещи.
Через три минуты мы были готовы: Ты с большой сумкой, я со спящей Аленой на руках — мы позорно бежали, бросив все… Хотели выскользнуть незаметно, но зоркий Коляда зацепил нас взглядом:
— Куда ж на ночь-то?.. Ну, да ладно. Извините, если что не так.
— Да нет, все — так, — ответил я примирительно…
Павловские спали, когда мы к ним заявились. Безропотно, даже сердечно, насколько можно быть сердечными со сна после утомительного дня, встретили они нас, выслушали наш сбивчивый рассказ. Станислава, видя, как мы возбуждены, заварила успокаивающий травяной чай и, пока мы с Тобой и Борисом сидели на кухне, постелила нам постели.
* * *
Утром я поехал в мастерскую — разведать: что там делается, и — на сколько дней приехал Коляда? — да прихватить кое-что из забытых вчера вещей.
Дверь с лестничной площадки в мастерскую была не только не закрыта — а распахнута настежь. В мастерской стоял кавардак не хуже того, какой мы с Тобой нашли вначале; но было тихо. Компания молодых людей исчезла, Колядины приятели, храпя, спали одетыми, в самых причудливых позах: один — на Алениной кровати, другой на нашей. Сам Коляда, лохматый и — с почерневшим лицом, сидел за столом и что-то писал в тетради.
— Доброе утро, — полушепотом, чтоб не будить спящих, сказал я.
— Привет! — ответил Коляда, захлопывая тетрадь. — Проверить пришел?
— Да нет, чего ж проверять? Ты приехал к себе домой.
Похоже, он не ложился — во всяком случае, места, где бы он мог прикорнуть, я не обнаружил. При этом голос его был совершенно трезв, будто он и не куролесил ночь напролет. Передо мной сидел, сбивая меня с толку, совершенно иной человек: собранный и жесткий. Я глядел ему в глаза, пытаясь угадать, где он настоящий: вчера или сегодня? — и ничего там не видел: они были непроницаемы.
— Я только пришел узнать, сколько ты пробудешь, — ответил я. — Нам надо устроиться на это время.
— У меня много дел, но, думаю, в три дня закруглюсь. Не ругайте с Надеждой меня — уж такой я есть: трудный, — сказал он не без кокетства. — Потом еще через полгода появлюсь. Сейчас растолкаю их, — кивнул он на спящего, — да надо идти… Эй! Опохмелку принесли! — крикнул он и заговорщически мне подмигнул.
Приятель не шевельнулся, но храп прекратил.
—
— Чай там, кофе есть. Картошку берите, — показал я в кухонный угол.
Коляда отмахнулся:
— Мы или едим, или пьем — всё вместе как-то не получается…
Я извинился и ушел, оставляя его с приятелями и проблемами. Потом пришел через три дня — он еще был здесь, но не один, а с какой-то невзрачной бледной женщиной; они сидели возле одного из распахнутых сундуков, наполненного грудой тряпья, и вежливо спорили. Кругом на полу стояли еще сундуки, а возле сундуков — штабели икон.
— А, это ты? — без энтузиазма сказал Коляда, увидев меня.
— Не заперто; я и вошел, — сказал я.
— А я еще не уехал — дела. Посиди, я скоро. Ты мне поможешь.
Я прошел в мастерскую. На полу намусорено, на подоконниках — окурки, пустые бутылки, чашки с недопитым чаем… На мольберте — наполовину записанный холст; вокруг на полу — пустые тюбики из-под краски; некоторые раздавлены ногами, и краски растеклись по полу. Чтобы не видеть этого свинства, я прошел к окну и стал смотреть на улицу. Слышалось, как Коляда о чем-то упорно спорит с женщиной… Потом женщина ушла; Коляда позвал меня и стал объясняться:
— Это искусствоведша, Аннушка — учились вместе. Хочу, что поценнее, сдать в музей. Поможешь увезти? Она меня ждать там будет.
— Да, конечно, — согласился я.
