Он уже приготовил чемодан, большую картонную коробку и две хозяйственных сумки и стал наполнять их иконами и тряпьем, которое оказалось не чем иным, как старинной вышитой одеждой и полотенцами. Я помогал ему укладывать их в сумки.
— Ты хочешь сдать все это в музей? — спросил я его.
— Еще чего! — раздраженно ответил он, показывая кукиш в пространство. — Не сдать — а отдать на хранение. Грабить стали мастерские: иконы тащат и всякую старину. Боюсь, — посмотрел он на меня строго.
— А почему — не сдать, если всему этому место в музее?
— Чего их баловать, если они не хотят задницами шевелить? А я исходил всю область пешком, принес все это на своем горбу и знаю историю каждого полотенца, каждой иконы!
— Но разве плохо, если все это увидят люди?
— Х-хэ, "л-лю-юди"! — презрительно фыркнул он. — Да пусть смотрят, если им интересно… Но меня, знаешь, греет, когда я знаю, что в музее — куча сотрудников с дипломами, сторожа, хранилища — но вот этого у них нет, а у меня — есть!.. Потому что я слишком уважаю свой труд собирателя! И я, которого они считают придурком, буду им, этим курицам, вечным укором: чтоб знали, что не они владеют этим, а я, грешный!.. — и уже когда с набитыми сумками, коробкой и чемоданом ехали с ним на такси в музей, добавил: — В общем, завтра можете возвращаться — утром уеду. Возьму лишь несколько картин — выставка у меня там скоро…
Мы с Тобой вернулись не следующим вечером, а, чтобы уж наверняка — еще через день. Ох, и разгром же мы там застали — будто через мастерскую прошла армия Чингисхана! Зато на мольберте стояла свежая картина, а на столе — записка: "Холст на мольберте с неделю не трогайте — пусть высохнет"… Но разгром нас уже не пугал; засучили рукава и в течение суток опять привели мастерскую в жилой вид.
12
До сих пор наши с Тобой отношения были спонтанными и свободными, и эта свобода мне нравилась. Почему мы не можем быть свободными всегда — ведь мы хотели ими быть?.. Но теперь мне нужно было оправдание брака, я его искал — и нашел: да, я Тебя настолько люблю, что жертвую собственной свободой ради Твоего чувства защищенности; наша женитьба нужна окружающим — а раз так, получите ее, только не троньте мою милую!..
И все же от нашего решения до его исполнения прошло еще много времени. Во всяком случае, сам я потратил на развод целое лето.
Сначала Ирина заявила, что не может найти брачного свидетельства.
— Хорошо, — сказал я, — приду и найду сам.
— Приходи, поищем вместе! — рассмеялась она; ее смех обещал какой-то подвох. Нет, я ее не боялся: приходил иногда, забирал кое-какие вещи, книги, приносил деньги для сына, — но после того, как она оскорбила Тебя, приходить перестал. И сейчас понял: свидетельства она не отдаст, — а потому отправился в бюро ЗАГС, в котором когда-то
— Копия у меня уже есть; пойдем подавать заявления на развод.
— Подай один, — был ответ.
— У одного не принимают.
— У меня нет времени.
— Тогда подаю в суд.
— Хорошо, приду, — согласилась она.
И еще дважды обещала и не приходила… Но, наконец, пришла, и мы подали заявления. Теперь надо было ждать решения.
У Тебя, знаю, были те же проблемы. А тут сентябрь начался, мы с Тобой вышли на работу, а Алена пошла в школу, и Ты со всей серьезностью стала вживаться в ее школьную жизнь. А когда, наконец, Алена благополучно вписалась в школьные будни, а сама Ты получила развод — еще какое-то время мы с Тобой не решались на ЗАГС… Чего, казалось бы, колебаться — не впервой ведь?.. А потому и не решались, что не впервой — вдруг появилось сомнение: а не нужно ли еще какое-нибудь испытание нашим отношениям?.. Впрочем, колебался, кажется, теперь лишь я — Ты все решила окончательно и только посматривала на меня и ждала: когда же я, наконец, решусь?.. Но однажды не выдержала — спросила, будто невзначай:
— Так мы идем или не идем?
И я понял: пора, — и мы пошли. Робко, как новички, (в первый раз, помнится, я шел куда бесшабашней), вступили мы в бюро ЗАГС. В просторном вестибюле прочли развешанные по стенам правила и выписки из законов. Потом сели, написали заявления, и нам назначили срок регистрации.
Ты так радовалась, когда мы отнесли заявления, что не просто ходила — а летала, взмахивая руками, как крыльями, или ни с того ни с сего начинала петь, или порывисто меня обнимала.
— Чем заслужил? — спрашивал я.
— Просто так — за то, что ты есть! — смеясь, отвечала Ты, и фраза звучала музыкально — будто строка из песни.
* * *
А помнишь, как Ты готовилась к замужеству?
Объявила, что уже купила ткань на платье, а показать отказалась: "Хочу, чтоб был сюрприз для тебя", — и ездила вечерами к Станиславе: у той была швейная машина, а сама Станислава имела склонность конструировать на досуге наряды, и вы что-то там фантазировали.
А однажды, проснувшись среди ночи, гляжу: Ты лежишь с открытыми глазами, и глаза Твои в темноте странно мерцают.
— Что с Тобой? — тревожно спросил я: показалось, Ты плачешь.
