Ты, тобою, о тебе полностью

— Но что-то же делаем и мы, судя по тому, как наша культура еще скрипит, — отвечал я, в пику ему. — Даже вам, ребята, хватает кормиться ею.

— Извини, — отвечал он на это, — но это культура дворянская; вы-то умудряетесь ее только профукивать.

— Ну, за это ты не с меня, а со своего Маркса спрашивай, — отвечал я.

— А чего с него спрашивать? Он не Бог. Нет, ребята, не будете работать, как негры на плантациях — заглотит вас, к черту, Азия: будете лишь оплодотворять собой чужие народы.

— Так, может, в этом и есть наша кондовая идея?

— А ты думаешь, они вам за это спасибо скажут? Мы-то это уже делаем две тысячи лет, и что?..

Но отчего-то мне хотелось в этот раз потревожить тень нашего старого приятельства и вытащить их с Элей на свадьбу — позвонил ему и сказал, что приглашаю их на маленькое торжество по поводу регистрации брака, которое "имеет быть"… Он посопел в трубку и произнес ленивым басом:

— Слушай, старик, я не понял. А Ирина?.. Может, посетишь нас да посвятишь в свои перемены?

— Раз зовешь, приду, — ответил я. — Только предупреди Элю: никаких торжественных ужинов.

— Да уж как получится…

* * *

И вот я в их прихожей; они стоят напротив меня тесной парочкой. Пожимаю мягкую ладонь Ильи, теплую, по контрасту с моей, ледяной с мороза, и целую Элю в щеку.

— Володя, мы не ужинали, ждем тебя, — предупреждает она.

— Зря — я же предупреждал, — говорю, раздеваясь.

— Я тебя сто лет не видала: нет-нет, сразу — за стол!..

И, наконец, раздевшись, предстаю перед ними… Илья — все тот же: тюленевидный, в очочках с тончайшей оправой на одутловатом, без морщин, лице; однако в смоляной его шевелюре прибавилось седины. И, как всегда, светел от добродушия: ему так уютно в его громоздком теле — как в подушках… Но Эля! Давненько я ее не видел и удивился: жилистая, резкая Эля, жгучие глаза и пламенные остроты которой и мне когда-то кружили голову — тоже, подстать супругу, начала полнеть? Это что же, терпеливый Илья подмял порывистую Элю, и они теперь — как брат с сестрой? — так что я умилился, увидев их в обнимку, таких дружных и домашних.

— Нет, от ужина не отвертишься, — смеется Илья и тут же нас с Элей мирно разводит: — Давайте так: сначала мы с Володей уединяемся и беседуем, а потом… Часа нам хватит?

— Думаю, да, — соглашаюсь я.

— А потом мы в твоем, Эличка, распоряжении, и делай с нами что хочешь. Согласны?.. Тогда не будем терять время, — и он, взяв меня под руку, ведет в свой кабинет, успев обернуться к Эле: — Только, Эличка, принеси нам по чашке чая и по рюмочке коньяка — Володе согреться…

И вот мы в его тесном от громоздких вещей кабинете: обширный письменный стол, туго набитые книгами и папками шкафы вдоль стен; на полу — кипы не поместившихся там папок; потертый диванчик с думкой; рядом — торшер с тумбочкой; все старенькое, однако ко всему этому хозяин так привык и так вросся в это, что его отсюда не вырвать никакой силой… Мы садимся на диванчик; вместо столика Илья придвинул тумбочку.

Вошла Эля с подносом, привычно, без лишних слов поставила на тумбочку початую бутылку коньяка, две рюмки, две чашки, полные свежего чая, сахарницу и тихо удалилась, прикрыв за собой дверь.

Конечно же, я отдал должное этой отточенной годами Элиной вышколенности, которую Илья принимал как должное, благодушно кивнув ей: "Спасибо, Эличка". А я посмотрел ей вслед и чуть-чуть позавидовал Илье, тут же отметив для себя, что уют и благоденствие, в конечном счете, создаются не вещами — отношениями… А он плеснул в рюмки коньяку, поднял свою, коснулся моей, решительно предложил: "Давай — за встречу!" — пригубил, поставил, глотнул чаю, чашку тоже поставил и сказал:

— Ну, рассказывай, что ты там натворил, сексуальный гигант.

— Да банальная история, — начал я. — С Ириной разладилось совсем. Пару месяцев жил в деревне, мотался на работу. Встретил женщину…

— Молодую, естественно? — подсказал не без ехидства Илья.

— Не в этом дело.

— Почему ж не в этом? В этом.

— Во всяком случае, не девочка: была замужем, с ребенком. Началось шутя, переросло в такое, что… Решили, в общем…

Илья опять взялся за рюмку. Отхлебнул еще, поставил и изрек:

— Ох, и дурак же ты, Вовка.

— Ну, вот и удостоился, — вздохнул я; со студенчества наши обращения друг к другу "дурак", "балбес" и почище этих — норма; но сейчас я обиделся: — Как ты можешь говорить, ничего не зная, не видя?

— Почему ж не видя-то? Это ты ничего не видишь, таскаясь по городу с подругой, а я на вас уже насмотрелся.