Зоя в ужасно неловкой позе: с низко опущенной головой, — стонала и беспорядочно махала вслепую руками, тоже стараясь достать до Светланиных волос. Арнольд, чтобы высвободить Зою, пытался разжать Светланины пальцы, уговаривая ее:
— Светик, ну перестань, тебе померещилось — мы просто вышли вместе покурить. Подумаешь, чмокнула в щеку!
— Рассказывай! Будто у меня глаз нету, как вы тут!.. — рычала Светлана, не разжимая пальцев, так что от их с Арнольдом борьбы за Зоины волосы Зоя взвизгивала. Ты подошла и гневно обратилась к Светлане:
— Как вам не стыдно! Взрослые люди…
— А что вы мне-то — пусть ей будет стыдно! — огрызнулась Светлана, но Зоины волосы отпустила. Та распрямилась, вся в слезах от боли и обиды, и тут же попыталась хлестнуть Светлану по лицу, но та ловко увернулась. Я кинулся к Зое и поймал ее за руки, а Арнольд быстренько увел жену в помещение. Тогда я отпустил Зоины руки, а Ты с гневом обратилась к ней:
— Знаешь что, Зойка? Мне такие гостьи не нужны! Уходи, и чтоб я тебя больше не видела!
Та презрительно фыркнула и повернулась к Тамаре:
— Ну их, Томка, в задницу, интеллигентов вшивых — пошли, в самом деле, отсюда! Поедем к Николаю — у него там попроще!
— Прости, Наденька, что все так получилось, — по-кошачьи щурясь, развела Тамара руками, но Зоя перебила ее:
— Не унижайся, дура!
Они вошли в мастерскую, оделись, но, прежде чем уйти, развязно взревели на пороге дуэтом: "Парней так много холостых, а я люблю женатого…"
Следом ушли и Арнольд со Светланой и сыном, причем, пока Арнольд, прощаясь с нами, расшаркивался и заверял, как нас любит — жена его стояла у двери букой, не проронив ни слова. Потом засобирался Артем:
— Поеду, пока автобусы ходят.
Тихо улыбающийся, подарив "на добрую память" всем, в том числе и Арнольду со Светланой, по рисунку, изображавшему наше застолье, он был, несмотря на наши уговоры побыть еще, мягко настойчив, попросил на него не сердиться, распрощался и ушел. Следом откланялся и Илья, все такой же галантный и рассыпающий феерию невинных острот. Было впечатление, что все спешно нас покидают.
Не бросили нас только Станислава с Борисом.
Алена, оставшись без Алеши, с которым провела весь вечер, явно уставшая, раскапризничалась; на нее подействовала наша нервозность после сцены на лестнице. Ты увела ее и уложила спать на нашей диван-кровати, немного побыла с ней, пока она не уснула, и вернулась к нам.
— А не хлопнуть ли нам еще по рюмашке, чтоб всем чертям тошно стало? — предложил Борис, преувеличенно-бодро потирая руки. — А то, я смотрю, мы протрезвели от такого виража!
И мы, действительно, снова сели за стол, уже вчетвером, и выпили, а потом повторили, стараясь быть веселыми и не поминая об инциденте. Но веселье было надтреснутым — чувствовалась фальшь… Чтобы как-то перебить настроение, Павловские попросили Тебя спеть что-нибудь еще.
Не то чтобы они никогда не слышали Твоего пения — летом, когда ездили на пикники и была большая компания, кто-нибудь обязательно брал гитару, и пели у костра и хором, и соло, и Ты иногда пела; но там, под открытым небом, среди летней ночи, полной звуков, после пьяного ора туристских песен Твое задушевное пение заметного успеха не имело.
Ты, с большим желанием самой забыть неприятную заминку, взяла гитару и стала петь. Но я чувствовал, как Ты стараешься — и не можешь поймать свою, тонкую, как паутинка, интонацию. А Ты продолжала: спела один романс, начала второй, — и неожиданно, прямо посреди романса, рванув струны, уронила голову и заплакала навзрыд; на гитару ручьем хлынули слезы. Я забрал у Тебя гитару, сел рядом, обнял и подал Тебе носовой платок; Ты, сморкаясь и всхлипывая, запричитала сквозь рыдания:
— Ну почему я такая невезучая? Это же мой, мой праздник — чего они приперлись? Это мое прошлое тянется за мной, не отпускает меня!..
Я гладил Тебя по волосам, успокаивая; Борис вздыхал; Станислава выговаривала Тебе:
— Да мы все обвешаны прошлым, как новогодние елки — игрушками! Просто надо уметь носить его в себе с достоинством!..
Ты немного успокоилась, но общего минорного настроения преодолеть мы уже не могли. Пили чай, чтоб взбодриться, но не помогал и чай. Павловские засобирались домой… Мы пошли их проводить.
На улице стояла глухая ночь: ни души, ни машины кругом. Реденько в окнах домов мерцали огни… Еле-еле минут через двадцать поймали машину и усадили их, и когда они умчались — остались вдвоем, оглушенные тишиной. Обратно возвращаться не торопились — пошли прогуляться по ночной улице..
— Как обидно, — опять вспомнила Ты про подруг. — Взяли и испортили нам вечер! Милый, не сердись на меня! Я же ничего плохого не делала?
— Что Ты, милая — как я могу на Тебя сердиться? За что?
— Знаешь, мне даже представить сейчас трудно: как я могла с ними дружить? Или сама была, как они?.. Ведь они назло мне сегодня… Еще когда заявились, чувствовала. Просто не хотела говорить — думала, обойдется.
— Почему — "назло"? — не понял я.
— Потому что увидели меня счастливой и позавидовали. Как это грустно: прятать от других свое счастье!
