— Я ж, когда юрфак закончила — ни приличного, с красной
Теперь, когда женщины сняли шубы и шапки, можно было рассмотреть их внимательней; обе одинаково рослые и такие в то же время разные: Тамара — вальяжная, грудастая, яркая: темные пышные волосы, темные брови на широком лице, губы в темно-красной помаде и глаза в густых черных ресницах, которые как-то странно жмурились — как у сытой кошки; Зоя же, наоборот, тонка и жилиста; на длинном лице, обрамленном рыжими кудряшками — бледный лоб, тонкие, в ниточку, брови, зеленые холодные глаза, рот с тонкими губами, в котором — крупные белые зубы, и — впалые щеки, придающие ей вид голодной хищницы.
И одеты по-разному: Тамара — в отливающем, как фольга, платье из зеленой тафты, нисколько не скрадывающем полноты ее тела, а Зоя — в вязаном сером платье, подчеркивающем ее змеиную гибкость… Ты повела подруг в ванную — привести себя в порядок, а я пошел собирать гостей — никем не руководимые, они успели разбрестись по мастерской.
* * *
Наконец, все снова за столом, теперь уже вместе с новыми гостьями, и наше скромное пиршество пошло своим чередом; "старые" гости успели заморить червячка, и новые тосты только горячили и развязывали языки.
Арнольд, важно поднявшись, восхищался тем, какие мы с Тобой молодцы, и как здорово, что живем нестандартно: в мастерской; Станислава, подхвативши, принялась рассказывать, какой мы эту мастерскую нашли и какую сделали уборку; когда ей не хватало живописных деталей в рассказе — Борис подсказывал…
Ты с юмором рассказала о первой нашей ночи здесь: о битве с крысами; потом взялась, было, продолжить о Колядином визите, но, взглянув на меня, осеклась, сообразив, что это будет неблагодарно по отношению к хозяину мастерской… А Илья умно затем говорил о любви созидательной, двигающей горы, и остерегал от любви разрушающей.
Артем, сидевший на дальнем краю стола, почти не пил и внимания к себе старался не привлекать, лишь изредка бросая шутливые реплики, и все рисовал и рисовал в своем альбоме; сначала гостей смущало, когда он пристально вглядывался в того или иного, но к нему быстро привыкли; только когда разговор зашел о Коляде, он встрепенулся и рассказал один из ходячих анекдотов о нем, чем весьма всех насмешил. Я предложил тост за Коляду, которому бы тоже полагалось тут быть, и тост мой поддержали.
Тамара с Зоей были явно смущены непривычной для них обстановкой: оживление, с которым они явились, пропало; сидя рядышком, они озирались то на гостей, то на картины вдоль стен, перешептывались и не забывали прикладываться к винцу, которое им кто-то щедро подливал.
Тем временем Арнольд — от выпивки у него уже прилила к лицу кровь — стал рассказывать о нашем с Тобой знакомстве, которое произошло у него на глазах, и попросил Тебя спеть. Его поддержали; он взял подаренную им гитару: "С умыслом подарил — послушать тебя, Надежда, еще!" — сам настроил ее и подал Тебе. Ты не стала ломаться — взяла ее и спела романс; потом — на бис. Затем снова был тост — теперь за Тебя. Тост поддержали и Твои осмелевшие подружки; выпитое, наконец, подействовало на них: высоко подняв бокалы, они закричали наперебой:
— За твое, Надька, счастье! Мы тебя любим по-прежнему! — и осушили по бокалу, а я начал беспокоиться: слишком громко они кричали и слишком лихо пили… К тому же, Тамара добавила с визгливым надрывом: — Давай, Надька, споем вместе, как когда-то! Иди сюда!
Ты пошла вместе с гитарой и села рядом с ними; вы о чем-то пошептались; Ты взяла несколько аккордов, и под Твой аккомпанемент вы взялись петь какую-то старинную протяжную песню:
