Директриса, крупная женщина с суровым голосом и диктаторскими замашками, когда я представился ей доцентом пединститута и проч. и изложил причину визита и свои недоумения по поводу ее советов, любезно объяснила мне, что ее советы — куда разумней и для Тебя самой, и для школы, чем все предстоящие разборки, комиссии начальства и Бог знает что еще. Особенно ее пугали комиссии… Тем не менее я любезно возразил ей, что на всякое незаконное увольнение существует суд, для которого пресловутый "моральный облик" — не довод. И, как мне показалось, с моими доводами она согласилась.
Но на следующий день после того разговора Ты опять вернулась из школы удрученной: директриса успела сделать свой
— Знаешь, милый, — сказала Ты мне, — прости меня, но я не готова к борьбе. Еще год назад — о, как бы я боролась! А теперь даже не знаю, что со мной; совсем размякла: слишком много, видно, отдаю тебе сил. Так что ну их к черту, я сдаюсь — давай лучше сохраним себя друг для друга. Подам заявление, посижу дома, позанимаюсь с Аленой, а потом пойду искать работу…
Ты меня обезоруживала.
2
Но нам и тут повезло.
С того Колядиного визита, который остался в памяти нашествием Чингис-хана, мы искали квартиру. Но не торопились; в Колядиной мастерской было светло и просторно; здесь, в экзотической, можно сказать, обстановке, нас любили навещать друзья; разве только над нами висел страх нового вторжения Коляды. И когда он однажды нагрянул снова, мы тотчас сбежали к Павловским, а уж убрать за ним ворох хлама было делом пустяшным.
И все же наша жизнь там больше походила на поэтическую феерию, на временный бивуак или цыганский табор, чем на семейное пристанище. Причем мы-то с Тобой — ладно, но как терпела эту феерию Алена? — а она терпела стоически: дети, как известно, быстро ко всему привыкают.
Однако ее терпение, да и наше тоже, нельзя было испытывать бесконечно. И я, наконец, нашел подходящую квартиру: один знакомый моего знакомого уезжал вместе с семьей по контракту за границу на целых пять лет, хотел оставить квартиру в надежных руках за умеренную плату и искал "приличных людей" с обязательством содержать ее в порядке. Хозяев квартиры мы с Тобой в качестве "приличных людей" вполне устроили, и квартира осталась в нашем распоряжении… Нет, нам просто фантастически тогда везло — или, может, нам покровительствовали какие-то силы в надзвездных сферах, покоренные нашей с Тобой грешной, святой любовью?
А помнишь, с какой неутомимостью мы взялись приводить наше новое жилище: белить потолки, переклеивать обои, мыть окна, двери, двигать и переставлять оставшуюся мебель! Нанять кого-то? — об этом и мысли не было: быстрей — сделать самим! Мы даже наших добрых ангелов, Станиславу с Борисом, пощадили: работы не так уж много, а наши с Тобой руки — мы в этом давно убедились — работали слаженно. Ты сама вдохновляла меня и подталкивала: "Давай еще это сделаем!", "А теперь вот это", — и я соглашался делать и то, и это, лишь недоумевая: зачем упираться сию минуту, поздно вечером или посреди ночи, когда можно сделать завтра? — и поглядывал на Тебя с тайным страхом: не сломаешься?.. Нет, Ты все-все стойко выдержала!
Когда мы с Тобой въезжали в Колядину мастерскую, все наше имущество, помнится, уместилось тогда в Борисовом "жигуленке". Теперь же, когда съезжали из мастерской, пришлось брать грузовик. Зато с каким энтузиазмом мы наше имущество расставляли!.. И вот расставили и разложили всё и, наконец-то, почувствовали: мы — дома!..
Вот тут-то Твой "школьный вопрос" и решился автоматически: Ты тихо перебралась в другую школу, поближе к новому дому… Но от школьных экспериментов охоту у Тебя с той поры отбили — Ты стала куда как осторожней.
* * *
Теперь мы на целых пять лет были обеспечены пристанищем. А потом? — всерьез задумались мы на этот раз, и поклялись: во что бы то ни стало за это время купить собственную квартиру.
Я нашел несколько неплохих способов зарабатывать на нее и как-то не страдал оттого, что докторская — в ступоре: время еще есть… Да и кому она нужна? Разве нам не известен маленький секрет, состоящий в том, что занятие наукой — всего лишь средство удовлетворить нереализованные амбиции? Миллионы книг написаны амбициями обездоленных любовью и счастьем людей. Будь на свете больше любящих и любимых — книг и знаний было бы куда меньше, зато насколько бы при этом стало меньше жестокости, распрей, несчастий, войн… Так что моим творческим актом на некоторое время стала наша с Тобой жизнь. Правда, я испытывал некоторое беспокойство от творческого безделья: сколько, интересно, оно может длиться? А если всю жизнь?.. И холодел от этого каверзного вопроса, пробуя подобрать к нему самый главный ответ: зато, может быть, от нашей с Тобой любви мир хоть чуточку, но потеплеет?..
