— Да, милый. Как ты скажешь, — отозвалась Ты, все так же открыто глядя на меня и кивая. Но улыбки на Твоем лице уже не было, и голос Твой при этом слегка потускнел; кажется, даже что-то затвердело в нем… С тех пор, знаю, все было то же — и не то: не стало Твоей безоглядной распахнутости навстречу мне. И полное совпадение наших настроений бывало реже; в Тебе появилась после того вечера некая озадаченность: не сразу, не безоглядно Ты теперь отзывалась на мои обращения к Тебе — а только подумав.
* * *
Интересно, что когда я вернул Тебе рукопись со своими советами, как довести ее "до ума" — Ты забросила ее и тотчас о ней забыла.
Я недоумевал: почему надо бросать хорошо начатое дело? Можно подумать, что Ты писала ее с одной целью: свести со мной знакомство… И однажды я Тебе о ней напомнил:
— Давай-ка, радость моя, купим для Тебя письменный стол да подумаем, куда поставить — чтобы Ты, наконец, одолела свою повесть.
— Милый, не беспокойся, — как-то равнодушно ответила Ты, — я себе место найду. В конце концов, у меня есть кухня…
А когда еще раз напомнил о ней — ответила:
— Знаешь, я, наверное, не смогу ее больше писать.
— Почему?
— Не знаю… Все, что было до тебя, теперь такое мелкое, скучное! Меня будто вихрь подхватил и все кружит, кружит и никак не опустит на землю. Но ты за меня не бойся; мне просто надо прийти в себя.
— Что же у Тебя тогда будет для души?
— Я работаю — разве этого мало? Нам ведь нужны деньги…
* * *
Интересно было смотреть на вашу с Аленой реакцию на появление библиотеки, этого скопища книг рядом с вами: в первые дни вы лишь почтительно на нее поглядывали и обходили стороной: она вас пугала. При этом знаю, как Ты скучала по телевизору, к которому привыкла в
Ты стала шить и вязать, купила швейную машину; в доме появились журналы мод, мотки цветных ниток, вязальные спицы…
Ты склеивала большие листы бумаги, раскладывала их на полу и, ползая по ним на коленках или на животе, что-то без конца высчитывала и чертила, а потом из этого получались выкройки. От умственного напряжения лоб Твой прорез
Эти Твои усилия найти себя меня просто умиляли: Ты, со своими выкройками, нитками и спицами, со слезами досады при неудачах и радостью, когда у Тебя получалось, становилась необыкновенно домашней, родной, близкой. Меня огорчало лишь, что у Тебя — никакого интереса к книгам, хотя Твои пробелы в чтении просто ужасали: помимо вузовской программы, прочла Ты мало; притом Ты говорила порой такое, что я приходил в отчаяние: могла произнести:
Между прочим, во время вечерних бдений между болтовней и смехом я рассказывал Тебе, какие читал днем лекции, и иногда их Тебе пересказывал; Ты слушала, спрашивала… Я понимал, что краткими пересказами Тебя не обтесать; не стать Тебе моей Галатеей — но что-то же я должен был делать!.. Странно: почему это меня так занимало?.. Думаю, то был подспудный страх: что же я буду делать с Тобой всю оставшуюся жизнь, когда нам надоедят болтовня и смех?..
Однажды, во время такого "бдения", Ты меня спросила:
— Милый, а что такое "конформист"?
— Откуда ты взяла это слово? — удивился я.
— Что, нехорошее? — испугалась Ты. — Один учитель обозвал нас так.
Я объяснил Тебе значение слова; Ты спохватилась:
— Это что же, я в самом деле "конформист"?
— Выходит, так, — рассмеялся я.
— Тебе хорошо смеяться! — обиделась Ты. — Но откуда ты все знаешь?
— Читать надо.
— Ага, много будешь читать — быстро состаришься! — фыркнула Ты, а потом обреченно вздохнула: — Поздно, доктор: больной неизлечимо болен…
* * *
Первой ринулась пользоваться библиотекой Алена: она с удивлением обнаружила там, не без моей, правда, помощи, собрание мирового фольклора в добрую сотню книг, и среди них — сказки, причем в хорошо иллюстрированных изданиях. Первую книжку мы с ней прочли вместе, вторую я ей подсунул, а третью она уже взяла сама. И дело пошло.
