Ты, тобою, о тебе полностью

Не помню, сколько времени ходила мимо стеллажей Ты, присматриваясь и привыкая к книгам. Брала, листала, ставила на место… Но вот заинтересовалась одной, прочла, взяла вторую, потом третью…

Я хотел угадать Твои пристрастия — и не мог: Ты стала с жадностью читать все подряд: то рассказы современного писателя, то русский, то французский классический роман, то перехваченные у Алены сказки, то том эссеистики, насквозь пронизанный философскими построениями…

Ты по-прежнему скучала по телевизору, а я продолжал сопротивляться: "Потом-потом, когда будет свободней с деньгами", — так что единственным развлечением для нас было чтение, особенно если на дворе дождь или вьюга.

Я не оставлял надежды понять: что же Тебя все-таки интересует? — авось бы подсказал, чтоб не теряла время на мякину, которая, мимикрируя под литературу, чаще всего лезет в руки неискушенных.

— Меня интересует, милый, — неизменно отвечала Ты мне, — все, что читал ты сам, — и в Твоем простодушном ответе я различал два подсознательных желания: одно — понять меня до конца (о, Господи, — умилялся я, — каким же непонятным я Тебе кажусь!); а второе — невольное соперничество; да-да, милая, соперничество, желание сравняться со мной и что-то мне доказать; Ты бросала мне вызов!..

Чем же я вызывал это соперничество? Неосторожной фразой? Снисходительностью? Самим фактом своего существования таким, какой есть? Но меня Твой вызов устраивал: значит, Ты не распустеха, не тряпичная кукла — что-то же в Тебе ворочается, заставляет делать усилия? Давай, милая, дерзай, напрягайся, догоняй! Только ведь я не топчусь на месте — моя профессия заставляет меня шевелить мозгами; у меня отлаженные каналы подпитки, привычка работать. Однако я протягиваю Тебе руку — я помогу Тебе, и вместе — вперед!

* * *

Время шло, и по мере того, как Ты читала — Твоя жажда чтения не убывала: у Тебя вдруг прорезался волчий аппетит на него — Ты стала глотать книгу за книгой, Ты объедалась ими. Твоя натура и здесь пробивалась: за что бы Ты ни бралась — бралась безоглядно.

А между тем как Ты втягивалась в чтение, Тебе стало не хватать нашей библиотеки, как не хватало ее мне самому. Я приносил из библиотек книги, журналы, специальные и литературные, и просматривал их вечерами — так что Ты пристрастилась и к журналам тоже, сначала литературным, а потом и специальным, вычитывала в них что-то свое, ждала, когда принесу свежие. Сначала Ты таскала их у меня, а потом я стал давать их Тебе сам, чтоб Ты их просматривала и пересказывала мне всё, что там есть интересного — чтоб не терять время на поиски мне самому. И эта Твоя новая страсть мне понравилась: меньше стало пустой болтовни, больше оставалось времени для занятий.

* * *

Читали мы и "модных" авторов, наших и зарубежных, о которых в то время много говорили — причем читали по очереди, а самые интересные места в книгах зачитывали друг другу вслух.

Почему-то запомнились от той поры среди литературной текучки два романа, американский и французский, оба "про любовь"; романы были нагружены элементами постмодернизма и — заметно фрейдистскими, однако — серьезные, даже драматические. Но нас с Тобой они почему-то никак не могли настроить на серьезный лад, без конца вызывая смех над любовными похождениями героев — скорей всего, потому, что мы с Тобой сами жили в атмосфере, близкой этим похождениям… Молодой герой-американец, например, жил там с какой-то клячей, мечтал о круглой девичьей попке, без конца чертыхался, чувствовал себя живущим в дерьме, клял этот дерьмовый мир и при этом ужасно боялся казаться своему дерьмовому миру полным дебилом, и чем серьезней он страдал от дерьма и казался себе дебилом — тем больше мы смеялись над ним: "И все равно ты — дебил, и не выбраться тебе из дерьма! И круглая попка тебе не поможет!"…

Автор-француз же без конца описывал слизь, пот и прочие "прелести" любовных актов; а когда его несчастный герой-любовник совсем захлебывался в этой слизи, Ты жалела "бедного француза" и предлагала мне, путая при этом героя с автором: "Давай напишем ему — посоветуем, чтоб хоть научился выбирать себе подруг почистоплотнее"…

И — в самом деле: несчастные люди!.. У нас с Тобой тоже случался избыток пресловутой слизи — но мы-то как-то умели справляться с ней легко и просто, даже с юмором, не делая из забавных мелочей драмы. И дерьма, серости и безлюбья вокруг было хоть отбавляй — но нас оно не задевало!..

Я специально вспомнил об этом — с намерением оправдаться за то, что взялся описать наше с Тобой великое, длиной во много лет, любовное приключение. Причем — оправдаться именно тем, что мы, кажется, все-таки овладели маленьким секретом: как своими руками построить собственный остров, недоступный для всеобщих дерьма и грязи, и суметь жить на нем счастливыми Робинзонами.

* * *