Однако оттого, что я мало занимаюсь, появлялись угрызения у Тебя. Они сгущались иногда до такой степени, что Ты едва не силком усаживала меня вечером или в воскресенье с утра за стол, велела Алене не шуметь, а сама активней занималась домашними делами. И я действительно работал; а потом кто-нибудь из нас не выдерживал: или Ты подходила спросить шепотом какую-нибудь мелочь (будто шепотом нельзя помешать человеку!), или сам я шел к Тебе, унюхав соблазнительный запах из духовки, и мы с избытком компенсировали время, что провели врозь… Это было какое-то наваждение; верь я в колдовство — я бы решил, наверное, что меня "испортили"; но я не верил ни во что, кроме своего горячего чувства и своей неизрасходованной потребности в Тебе.
* * *
А когда привели квартиру в порядок, я забрал у Ирины главное свое богатство: свою часть библиотеки вместе со стеллажами.
Когда-то я собирал эти книги, как пчела мед: каждую надо было высмотреть в магазине, не без волнения взять в руки, над каждой помучиться сомнениями: купить? не покупать?.. И когда я привез их все в нашу новую квартиру — удивился тому, какая их уйма: пока они стоят одна к одной, сомкнутые, на стеллажах или в шкафу, это незаметно, но стоит их снять и упаковать в связки — набираются тонны! И эти тонны надо снести, погрузить в машину, затем сгрузить, поднять по лестнице, сложить в двухметровый штабель на полу, затем снова расставить.
Целая неделя ушла на это, и когда, наконец, каждая моя книга заняла свое место, я сел перед ними в кресло, оглядел их, как полководец — свои войска, перебрал взглядом корешок за корешком — и вдруг ощутил: какая добрая, успокаивающая энергия исходит от них! Они теперь придавали моему быту уют, душевную устойчивость и опору… Причем мне даже незачем их доставать: я мысленно беру каждую и мысленно же листаю страницу за страницей, безошибочно находя места, где у меня закладки, отчеркнутые абзацы, записи на полях…
Меня только беспокоило, как отнесешься к библиотеке Ты: впишется ли она в нашу с Тобой жизнь, станет ли и Твоим товарищем — или разожжет ревность и станет барьером меж нами?.. Затем привез с работы огромный, списанный в утиль письменный стол, разложил в его тумбах свои папки и только тогда почувствовал: странствия мои в бурном житейском море закончились — я причалил!
* * *
В каждой семье есть свои маленькие ритуалы; в будни нашим главным ритуалом стало встречаться за ужином.
Ты быстро готовила простой и дешевый ужин; в приготовление его Ты неукоснительно вовлекала Алену, однако мои услуги отвергала: "Уходи, не мешай! Не твое это дело — торчать на кухне!" — а после ужина, отпустив Алену в ее комнату (которую она, кстати, очень полюбила и торопилась в нее), мы с Тобой оставались за столом, не спеша пили чай и рассказывали друг другу о том, что с нами за день произошло. При этом все наши дневные перипетии и все герои наших рассказов непременно оказывались почему-то уморительно смешными.
Странно как: мы могли перенести разговор из кухни в комнату, — но, казалось, прервись мы и сделай эти несколько шагов — и атмосфера душевного контакта исчезнет. Мы не просто рассказывали — мы распахивались друг перед другом до крайней степени доверия, и эти распахивания бывали такими интенсивными, что, рассказав всё и вволю отсмеявшись, мы продолжали сидеть, подперев подбородки, глядя друг на друга и улыбаясь, и никакие словесные нежности были нам не нужны — слишком простыми и грубыми были бы они, чтобы выразить ими наши состояния.
Они даже не каждый день выпадали, эти минуты — но бывали часто: время забывалось; мы сидели, удивленные тем, что с нами происходит, и затихали — что-то продолжало в нас звучать, пока мы молчали. Да такие состояния и не могли быть ежедневными, иначе бы потеряли осязаемость, и мы не загоняли себя в них силком — Ты бы сама посмеялась над малейшей фальшью, которую чутко ловила: "Ой, хватит, а то сейчас разревусь от избытка чувств!" — именно так Ты говаривала, когда мгновения эти затягивались, и решительно их прерывала.
* * *
Другим ритуалом было прийти ночью на кухню едва не голышом, проголодавшись после очередного акта, и жевать что-нибудь, сидя друг против друга, медленно остывая и взглядами изливая друг на друга остатки любовного жара.
Однажды сидели так вот, глаза в глаза; Ты заботливо пододвигала мне что-то необыкновенно съедобное, и было настолько тепло от Твоей льющейся на меня любви, что хотелось длить и длить эти минуты до бесконечности; тут Ты бережно взяла мою руку в обе свои и, будто стыдясь порыва, сказала:
— Знаешь, милый, я чувствую в себе столько сил, что, кажется, нарожала бы ораву мальчишек.
— Почему именно мальчишек? — улыбнулся я.
— Чтобы все как один на тебя походили… Впрочем, не бойся, шучу. Но одного бы родила. Занялась бы им — и тебе бы не мешала.
— Ну что Ты — разве Ты мешаешь? — горячо возразил я. — Конечно же, родишь — но давай еще подождем. Как-то все пока неопределенно: ни квартиры своей, сидим на чужих стульях, ужинаем за чужим столом… Давай хотя бы определимся с перспективой на собственную квартиру?
