Помню, как поначалу меня смешило Твое постоянное желание проникнуть в мою душу и объять меня даже там: когда я задумывался над чем-нибудь — спрашивала, пытливо глядя мне в глаза: "Милый, о чем ты сейчас думаешь?"
На такой вопрос бывает трудно ответить: мысли бегут слишком быстро, плодятся, как матрешки, одна из другой, трансформируются, словно цветные фигуры в калейдоскопе, разбиваются на потоки, ни на секунду не прерываясь, — как рассказать про все это? Сначала надо вдуматься, в каком месте была мысль в момент вопроса, затем облечь ее в понятный текст… Иногда, не в состоянии проворно ворочать языком, я отвечал: "Так, ни о чем", — а Ты понимала это по-своему: что мне лень с Тобой говорить, — и обиженно замолкала. Чтобы замять свою оплошность, я торопился объяснить, что всего лишь устал сегодня и мне трудно напрячься. Или, не в состоянии рассказать всего, лукавил: рассказывал про одну из текучих мыслей, — и ту редактировал; однако Ты улавливала лукавство, и если великодушно прощала его — я был Тебе благодарен за это. Зато как легко и свободно мне становилось, когда я выкладывал Тебе всё! Ты радовалась моей искренности и сама в ответ старалась быть предельно искренней… Эта чуткость Твоего чувственного аппарата к движениям моей психики и желание, и умение настроиться на нее просто удивляли меня!.. И вот это состояние предельной искренности стало исчезать, когда Ты начала читать и задумываться о прочитанном: у Тебя появилась отдельная от меня внутренняя жизнь — а мне, в отличие от Тебя, было лень допытываться до нее. Может, именно с этого все и началось?..
* * *
Ты по-прежнему много занималась домашними делами, освобождая от них меня, и, как всегда, делала их легко и быстро; впрочем, понемногу Ты стала перекладывать их на Алену, уча и ее тоже делать все легко и быстро.
А меня начало одолевать некое беспокойство относительно Тебя. Отчего? Оттого ли, что Ты теперь не знала, как распорядиться избытком своего времени иначе, чем завалиться после домашних дел с книжкой на диван — или оттого что Ты больше не приставала ко мне всякую минуту с вопросами и изъявлениями нежности, что стала сдержанней и немногословней?.. Что пора, наконец, просыпаться от бездумного счастья и начинать жить обыденной жизнью — а просыпаться и окунаться в обыденную жизнь не хочется?.. Ни словом, ни жестом я не выдавал своего беспокойства, но Ты улавливала его:
— Милый, ты сердишься, что я опять с книжкой?
— С чего Ты взяла? Читай-читай, набирайся ума, — успокаивал я Тебя. А заодно и себя.
— Нет, сердишься, — упрекала Ты меня. — Вот увидишь, я чем-нибудь займусь, только потом. Сейчас я в каком-то тупике — голова идет кругом.
Я подсаживался к Тебе и начинал гладить Твою голову, которая "идет кругом". Это было началом игры; затем следовали поцелуи, и снова, как прежде, мы падали в ослепительную бездну близости… То была цепь цветущих, пряных островов цельного подводного материка большой и долгой, длиной в годы, нашей с Тобой непроходящей страсти.
3
Той весной матушку в деревню снова отвозил я.
Ей эти переезды давались все трудней; жизнь в городской квартире ослабляла ее за зиму настолько, что к весне она еле волочила ноги; а приехала в деревню, дохнула полной грудью воздуха, подставила солнышку бледное лицо, расправила плечики, почувствовала себя хозяйкой — и, глядь, поступь ее стала уверенней, голова выше, голосок — смелей и тверже.
Я был обижен и на нее, и на Татьяну оттого, что они не хотели с Тобой знакомиться. Даже о нашей с Тобой женитьбе поставил их в известность не сразу. Татьяна произнесла в ответ на известие, иронически кривя губы: "Поздравляю!"; матушка отнеслась к сообщению внимательнее: выронила слезку, поцеловала в щеку и пожелала счастья, но — даже не расспросив о Тебе… А тут, в деревне, при неспешном течении времени, когда мы с ней как-то сумерничали за обеденным столом, не зажигая огня — тихо, будто прощения просила, разрешила:
— Приезжай с Надей.
— Спасибо, мама, — сказал я.
— Думала, Ира с Игорем будут ездить, — начала она оправдываться.
— Не приедут, — покачал я головой.
— Почему вы все такие — со злостью?.. Ты, раз уж женился снова, относись к жене добрее; от мужчины многое зависит.
— Хорошо, мама, — пообещал я.
И в следующий же выходной мы приехали втроем. Татьяну я попросил в тот выходной не приезжать, чтоб не мешала сближению двух самых близких мне существ.
Тебе я никаких инструкций на этот счет не давал, хотя Ты, кажется, их ждала; но ведь тут никакие инструкции не помогут — это был Твой экзамен на такт и чутье, и я тайком поглядывал на Тебя: как-то вы сойдетесь, сумеешь ли?.. И Ты экзамен выдержала: Ты была сама учтивость и предупредительность, и Алену
