Матушка осталась удовлетворена встречей. Она потчевала нас воздушными пирогами со свежим щавелем, а потом самолично — в знак доверия — повела Тебя в огород показать свое хозяйство: где у нее цветы, где смородина и клубника, петрушка и сельдерей, и все остальное. Я остался в доме и сквозь окно следил за развитием ваших отношений.
Вот вы, обойдя огород, остановились посреди грядок и о чем-то долго-долго говорили. Знаю ведь: ни Ты, ни матушка — не говоруньи. Что за тема заставила вас так долго и серьезно беседовать? Возможно, этой темой, в которой обе стороны осведомлены и заинтересованы, была моя персона. Делили сферы влияния на меня и владения сторон?.. Во всяком случае, сама Ты мне о содержании вашего разговора так и не рассказала; да я и не настаивал: могут же у вас быть свои тайны и своя солидарность? Но, как говорят дипломаты, лед недоверия был сломан, и мы потом ездили в
* * *
— Теперь Твоя очередь знакомить меня с родителями, — сказал я Тебе как-то, но Ты будто не расслышала или не поняла — заговорила о чем-то другом, отвлекая меня. Однако, отвлекаясь, я все же подумал с недоумением: что за упорное нежелание говорить о своих родителях?..
Через неделю снова напомнил: когда поедем знакомиться? — и Ты опять попыталась отговориться, причем со смехом:
— Ты знаешь, мой первый муж так и не удосужился с ними познакомиться. Он считал, ха-ха-ха, что знакомиться с ними — отживший обычай: женимся, мол, не на предках, а друг на друге.
Но я не принял Твоей отговорки; даже обиделся:
— Я не хочу походить на Твоего первого мужа.
— Милый, — Ты кинулась обнять меня, — я не хотела тебя огорчать, но зачем они тебе — у тебя же есть я? Они у меня плохие родители, пьющие.
— Эка! — рассмеялся я. — Ты что, думаешь, я вырос в оранжерее и не пил с пьющими? Можешь с ними не пить, а я выпью: они Твои родители — для меня это уже довод для знакомства.
— Ладно, милый, мы обязательно поедем.
И все не ехали… Но однажды Ты сказала:
— В этот выходной — едем.
Прекрасно! Больше меня радовалась этому Алена… Мы с Тобой заранее купили коробку конфет, торт, бутылку водки и бутылку вина: пьют так пьют — значит, угостим вином и водкой, — сели и поехали, все втроем. И в десять утра уже выходили из автобуса на их остановке.
* * *
Мне было очень интересно: откуда Ты взялась, где выросла? — и когда сошли с автобуса и двинулись по улице, я рассматривал все, что Ты показывала. Вокруг было бедновато и ничем не примечательно — и в то же время празднично и необыкновенно только потому, что все было одушевлено Тобой и несло на себе незримую печать Твоего давнего присутствия здесь — весь этот скромный квартал с рядами стандартных двухэтажных домиков. Они были почти игрушечными, эти беленые домики, если б только не зловещий фон позади них из упертых в небо громадных труб среди заводских кубических громад, размытых в мареве сизого нечистого воздуха.
Вот за решетчатой оградой — двухэтажная школа, где училась Ты; вот тротуары, по которым Твои ноги прошли тысячи раз, заборы, через которые Ты лазала девчонкой, обдирая колени, вот — деревья, кусты, трава, на которые Ты смотрела ребенком, подростком, девушкой…
Ты вдруг увидела на тротуаре расчерченные мелом детские "классики", остановилась перед ними — и начала прыгать на одной ноге по неровным клеточкам.
— Мама, да ты что? — с ужасом пролепетала Алена. — Люди увидят!
— Ха-ха-ха! — заливисто расхохоталась Ты. — Это же я, я их рисовала — на этом самом месте, двадцать лет назад!
— Мама, пойдем! — схватила она Тебя за руку и потащила прочь.
А вот и Твой дом под огромным тополем с тяжелой темной кроной; вот три ваших окна на первом этаже, под которыми мы проходим — в них пышно цветут алые герани и фуксии.
Дверь нам отворяет Твой отчим, "папка" Геннадий Михайлович:
— О-о, кого я вижу! И внученька приехала! — искренне радуется дед, подхватывает Алену на руки, и мы входим в дом.
Геннадий Михайлович худ и темноволос, с глухим прокуренным голосом, с бледным сухим лицом и щегольскими, в ниточку, усами; одет он в полосатую тельняшку и черные, хорошо отутюженные флотские брюки-клешь. Мы крепко пожимаем друг другу руки.
А вот, наконец, и Твоя матушка, Евдокия Егоровна: она выходит из кухни в затрапезном ситцевом платье и клетчатом фартуке, первым делом впивается острым взглядом в меня и говорит:
— А я как раз оладьи пеку — будто чувствую: кто-то придет!
Вот она какая, значит, Твоя мама! Я смотрю на нее во все глаза. Сухопарая пятидесятилетняя русоволосая женщина с суровым и серым каким-то лицом, с блеклыми усталыми глазами, с зычным голосом работающего на открытом воздухе человека… Ее лицо — почти копия Твоего. Только грубая копия. Неужели и Ты будешь когда-нибудь такой же — сухой и жесткой, с острым холодным взглядом и грубым голосом?.. Нет, никогда! — Твой голос останется чистым, глаза сияющими, а лицо светлым — Твой лик и Твою душу огранивает и шлифует свет любви!..
