Ты, тобою, о тебе полностью

Тем временем вы, все трое: Ты, Алена, матушка, — заговорили разом, а я стал незаметно осматриваться… В комнате — опрятно, но голо: дерматиновый диван, стол, несколько стульев. Только на окнах еще пышнее, чем видно с улицы, цветут цветы — целый сад полыхает, загораживая свет, оставляя в комнате полумрак, в то время как на улице буйствует солнце.

— Какие пышные у вас цветы! — говорю я Евдокии Егоровне.

— У мамы рука на цветы легкая — она заговор на них знает! — с готовностью отвечаешь Ты мне и, заметив мою недоверчивую улыбку, зажигаешься: — Да, мама знает заговор, и у нее в самом деле легкая рука!.. — и матушка Твоя поддерживает Тебя: да, знаю, да, легкая, — и Ты довольна, что всё так дружно, так хорошо у нас складывается… Но тут Ты заметила, как Геннадий Михайлович накинул пиджак, и встревожилась:

— Папа, ты куда?

С самого нашего прихода Ты, надо сказать, разговаривала с ними строго-покровительственно; я Тебя такой еще не видел, — а они с Тобой — скованно, даже робко… Глаза у Геннадия Михайловича заюлили:

— Сейчас приду — тут, недалеко.

— Водку брать не смей — мы принесли! — строго сказала Ты.

— Да зять ведь, угостить полагается! — слабо запротестовал тот.

— Пусть сходит, — разрешила Евдокия Егоровна.

— Знаешь, мы не для того сюда ехали, чтоб смотреть, как вы напиваетесь! — сурово выговорила Ты ей.

— А с чего ты взяла, что напиваемся? — тут же обиделась Евдокия Егоровна. — Пьем — это правда, но не напиваемся!..

Геннадий Михайлович, воспользовавшись вашей перепалкой, исчез, а Ты стала заметно нервничать, умолкла и нахмурилась.

Матушка Твоя меж тем собирала на стол.

Тесть вернулся быстро и выставил на стол целых три бутылки водки. Меня при виде их передернуло, а Ты нахмурилась еще суровее.

— Куда такую прорву набрал? — накинулась Ты на него. — Убери сейчас же!.. А шоколадку Алене купить не догадался?

— Да я, Надя, не в магазине брал, — пробормотал он.

— У азербайджанца опять? В долг? — спросила Евдокия Егоровна.

— Ага. Сейчас сбегаю, куплю шоколадку, — сказал он, убирая две бутылки со стола. — Дай, мать, денег.

— Где я тебе возьму? — раздраженно отозвалась Евдокия Егоровна.

— Ладно, не бегай. Есть торт и конфеты, — хмуро махнула Ты рукой.

* * *

Как-то почти сразу сели за стол. На столе — незамысловатый обед: жареная картошка, селедка, салат из редиски и свежих огурцов, оладьи. И граненые стопки. Тебе тесть налил вина, остальным — водки.

— Ну, со знакомством! Поехали! — кратко провозгласил он, поднял стопку, торопливо чокнулся со всеми и поднес стопку ко рту.

— Погоди, успеешь! — одернула Ты его. — Я привела сюда мужа, которого люблю и уважаю; вы его впервые видите — и вам нечего сказать нам обоим?

— А что еще говорить? — добавила за мужа Евдокия Егоровна. — Непривычные мы… Счастья вам.

— Правильно, мать! Лучше не скажешь! — крякнул Геннадий Михайлович и, наконец, опрокинул в себя стопку, которую явно устал держать.

Выпили и мы с Тобой. Этот ужасный обычай: пить по любому поводу… Когда-то я робел перед обычаями; теперь научился пренебрегать — или симулировать, если не хватает смелости обидеть отказом. Но там, в Твоем родительском доме, я не пренебрегал и не симулировал — я приготовился выпить все, что мне полагалось на правах гостя. Хотя бы при первой встрече.

Но не я, а сам хозяин и пал жертвой обычая… По две стопки одолели быстро; Геннадий Михайлович, переругиваясь с Евдокией Егоровной, успевал при этом подливать. Когда Ты пыталась протестовать, я молча дотрагивался до Твоей руки, и Ты замолкала.

После третьей лицо у Геннадия Михайловича стало наливаться свекольной багровостью, волосы его взмокли и прилипли прядками ко лбу, а сам он вспотел и стал бестолково разговорчив.

— Значит, литература, да? — повернулся он ко мне. — Знаю, тоже любил. Стихи вот ей читал, — ткнул он пальцем в Евдокию Егоровну и произнес несколько разрозненных есенинских стихотворных строк: — "Уйду бродягою и вором… Пойду по белым кудрям дня!.. На рукаве своем повешусь"!.. — причем произнес он их так прочувствованно, что в глазах у него блеснули слезы.

Ничего больше не вспомнив, он перескочил на воспоминания о детстве — и тоже разрозненные: про вот такие яблоки в саду у деда, про крик пастуха на заре: "А ну-у коров выгоня-ать!.." — но опять расчувствовался до всхлипа, и тут же перескочил на флотскую службу — самое яркое, кажется, что пережил в молодости. Говорил он невнятно, проглатывая концы фраз и повторяясь, так что Евдокия Егоровна одернула его:

— Ну, завелся опять, моряк-с-печки-бряк!

— Иди в задницу! — взревел на нее Геннадий Михайлович.

— Папка, что это такое — как ты с мамой разговариваешь! — возмутилась Ты. — И хватит, мы сто раз это слышали!

Однако он не унялся — а важно и с достоинством изрек:

— Молчите, женщины — не с вами говорю!

— Хватит, тебе сказали! — рявкнула на него Евдокия Егоровна.

— Че ты, курва старая, с человеком поговорить не даешь? — возмутился Геннадий Михайлович и, апеллируя ко мне, снова ткнул в жену пальцем: — Меня никто столько не оскорблял, сколько эта стерва!

— Папка! — крикнула Ты на него, а Евдокия Егоровна взорвалась: