Ты, тобою, о тебе полностью

— Простите, Владимир Иванович, но вопрос — провокационный, — уже мягче ответил он. — Вы же знаете: перспектива зависит от способности к научной работе. В ее возрасте поздновато начинать. Пусть придет — посмотрим: какой уровень знаний, насколько серьезное желание?..

Ну что ж, молодец — я его даже одобрил: прижимистым на обещания оказался мой старый приятель… Вечером я доложил Тебе о результатах визита. На следующий день Ты съездила к нему на собеседование, а уже через две недели работала в его лаборатории.

5

О, с каким рвением Ты взялась за новую работу!

Тебе как лаборанту доставалось, разумеется, все самое незамысловатое: беготня, езда в транспорте с сумкой, полной опросных листов, — но с каким старанием Ты все это исполняла! А я понял так, что Тебе, с Твоим-то моторным темпераментом, до сих пор не хватало именно этого самого движения — и, наконец, дорвалась… Только, — подумал я, — через сколько дней Тебе это надоест?

Самой простой работой у вас были опросы людей, и чаще всего Тебе доставалось исполнять их или прямо посреди улицы, останавливая прохожих, или в магазинах, или среди рабочего класса в цехах и молодежных общежитиях, — а поскольку рабочий народ не слишком отзывчив на всякое общественное дело и неохотно напрягает извилины, чтобы ответить на бесчисленные анкетные вопросы, которые изобретают в кабинетной тиши ваши научные сотрудницы во главе с Марковым, то Тебе приходилось еще стоять над душой у каждого и уговаривать заполнить анкету, а то и самой заполнять, клещами вытягивая ответы на каждый вопрос; и хорошо, если у человека еще хватало добродушия выслушать Тебя и даже ответить на вопросы — а если попадался раздраженный или обиженный и вместо ответа отмахивался от Тебя, как от мухи? Или — того пуще: невзирая на Твой пол и Твою обходительность, посылал Тебя подальше в самых недвусмысленных выражениях?

А когда опросы проводились в общежитиях — вам приходилось ехать туда вечерами, тащиться по плохо освещенным улицам… Да если еще день оказывался днем получки или неведомым вам празднеством, так что общежитие от пьянства стояло на рогах и в каждой комнате к вам приставали с сальными любезностями, видя в вас всего лишь сиюминутный сексуальный объект, или вас норовили усадить за стол и всучить стакан вина, так что ехать туда вы не соглашались даже вдвоем или втроем — вы производили туда "десанты" всем коллективом во главе с самим Марковым и входили в комнаты не менее чем по-двое, в то время как Марков стоял в коридоре на стреме, подстраховывая вас и сжимая бледные кулачонки…

Но зато сколько новых впечатлений Ты нашла на свою голову! Причем Ты и не думала жаловаться на трудности, которых у Тебя теперь было по завязку. А на кого жаловаться-то? — сама выбирала; так что я был лишь громоотводом для Твоих новых впечатлений… При этом я замечал, как быстро Ты училась работать, приспосабливаясь к психологии своих респондентов, с какой смекалкой лепила образы, в которые входила: к рабочим Ты ездила этаким серым воробышком, который зарабатывает на хлеб чушью, которую неизвестно кто и зачем требует; перед студентами Ты являлась во всем женственном блеске, излучая сияние; перед интеллигентной публикой представала усталой и озабоченной деловой женщиной в очках, всё понимающей, — и эти образы давались Тебе удивительно легко.

Единственное, на что Ты жаловалась — когда изнывала от безделья, если не было работы: вот к этому Ты совершенно не привыкла. А без работы вы оставались частенько — в ваших исследованиях мало кто нуждался, а на работу ходить Марков все равно требовал: вдруг подвернется что-то сию минуту?.. А придя домой, Ты в ядовитейших красках расписывала мне вашу лабораторию, которую узнавала все ближе. Особенно доставалось от Тебя моему "другу" Маркову.

Я подсказывал Тебе: "Веди дневник! — Ты не представляешь, какие богатства можешь накопить!.." — но Ты так уставала, что после ужина валилась на диван с книжкой и тотчас задремывала, успев лишь пробормотать: — Милый, я ничего не могу — я засыпаю!.. — а когда наступало время ложиться спать по-настоящему, мне приходилось Тебя, сонную, поднимать, раздевать и укладывать. Правда, в этом была и игра: Ты начинала мешать мне и хихикать от щекотки, а когда укладывались — сонно обнимала меня и бормотала: — Милый, я тебя люблю, но я так устала! А ты не забывай: люби меня! — и, наскучавшись по Тебе за день, распаленный возней с раздеванием, я набрасывался на Твое расслабленное тело и брал Тебя, полусонную, а Ты продолжала бормотать, блаженно улыбаясь: — Бери меня, делай, что хочешь — я вся твоя; только сама уже ничего не могу, нету сил!.. — причем усталость Твоя была чисто физической; выспавшись, утром Ты вставала бодрой и готовой к новым трудовым подвигам.