А через год такой жизни Ты уже бегло изъяснялась с помощью социологических и прочих терминов, совсем необязательных для лаборанта; причем Тебе даже нравилось щеголять ими. Некоторые термины были мне незнакомы, и когда я спрашивал у Тебя их значение, Ты объясняла их мне, надуваясь от гордости: ведь Ты уже знала нечто такое, чего не знал я!
Правда, к этому же времени стал снижаться накал Твоей восторженной деятельности и страстного желания везде успеть и всё узнать. И хотя по-прежнему Ты веселила меня ситуациями, которые у вас без конца случались — но за смешной стороной их Ты уже умела различать изнанку: человеческую необязательность, лень, эгоизм, зависть, — и училась делать выводы, сама начиная понимать древнюю истину: в знании всегда есть семя ядовитой горечи…
У Тебя уже и походка стала не столь бегучей, и глаза смотрели не с такой распахнутостью — в них появился свет знания и легкая усталость. Замечая все это, я сожалел о Тебе, прежней, легкомысленно-стремительной, без конца теряющей деньги, перчатки, зонтики, которыми Ты небрежно сорила на своем пути, — и в то же время приветствовал Тебя, новую — серьезную, неожиданно повзрослевшую…
Однажды, пораженный какой-то Твоей ученой фразой, зная, как легко Ты их заимствуешь, спросил:
— Признайся: у кого стибрила?
— У тебя, милый — у кого же еще! — пожала Ты плечами.
— Как — у меня? Ведь мы с Тобой, кроме болтовни, ничем не занимаемся!
— О, нет, милый, твоя болтовня многого стоит!..
Ты лукавила, конечно. Но Твоя цепкая натура и в самом деле ничего не упускала — всё брала с собой и у всех училась: у меня, у Маркова, у сотрудниц…
* * *
А через два года такой жизни у Тебя там случились целых три события, круто изменивших Твою жизнь.
Первым был семинар, который организовал ваш Марков; впрочем, из такого скромного события, как семинар (экая важность: собрать два десятка заводских социологов и назвать это семинаром!), ваш ловкий Марков сумел извлечь все возможные выгоды: влить в тему практического семинара чуточку философского смысла, а посему — привлечь к участию доцентов философских кафедр, да еще залучить парочку ученых светил из Москвы и Питера, и — венец всего — организовать "круглый стол" в одной из телестудий с участием этих светил, где речь шла совсем не о местной социологии: приезжие светила, имея слабость блистать при любом удобном случае, покоряли телезрителей блеском красноречия, да еще (вероятно, по обоюдному согласию, подкрепленному, должно быть, приличным гонораром) возглашали осанну "дальновидному" руководству области и воздавали должное талантам местного восходящего светила Маркова…
Но, казалось бы, причем здесь Ты? А при том… Твоя роль на семинаре, разумеется, была самой скромной и ужасно, однако, хлопотливой — Марков умел выжать из вас всё: Ты вместе с вашими дамами, составив "группу по организационному обслуживанию семинара", хлопотала там так, что, придя домой, совершенно валилась с ног — зато возвращалась с ворохом впечатлений, среди которых было еще больше, чем всегда, забавного и о гостях, и о самом Маркове.
Но не это было главным среди Твоих впечатлений — а то, что, несмотря на беготню, Ты успевала бывать на заседаниях семинара и даже записывала кое-что из выступлений, так что возвращалась заряженной уймой новых идей и мыслей, которые тут же, за ужином, передо мной вываливала; при этом мы еще обменивались мнениями, так что наши разговоры — даже споры! — поднимались на новый уровень: Ты теперь легко опрокидывала мое общее знание о вашем предмете и торжествовала: извини, мол, но
Однако все это — во-первых. А во-вторых, на одном из заседаний Ты взяла слово и, возражая против какой-то научной выкладки, сделала краткое, но дельное сообщение, и оно было замечено: о нем потом упомянуло в своем резюме одно из приезжих светил, назвав Тебя при этом "научным сотрудником"; это светило, кроме того, отыскало Тебя в толпе и с Тобой побеседовало, и не снисходительно, как это умеют делать приезжие снобы, обращаясь к женщине: "девушка", — а обращаясь к Тебе по имени-отчеству, и Ты этим была несказанно польщена.
Третьим же событием, прямо вытекающим из второго, оказалось, что из-за Твоего выступления Марков на Тебя разбрюзжался: зачем вылезла без его дозволения? Покрасоваться, блин, решила: смотрите, какая я умная? — ибо научная субординация — куда строже военной: там хоть, если проявил инициативу без позволения начальства, всего лишь схлопочешь головомойку, а здесь обиженный начальник может навек испортить тебе карьеру; Ты этого, похоже, еще не знала… Однако сказалась, сказалась у Маркова природная смекалка: сумел, видно, обуздать свои амбиции, просчитал все "за" и "против", и "за" перетянуло: раз уж Ты
