Его изобретение было торжеством над многими внутренними преследователями: над его глобальным страхом перед матерью, над его верой, что у него нет права отделиться от нее, над страхом, что он перепутает себя с ней и так утратит свое чувство идентичности. Четыре солдата из его псевдомужественной фантазии надежно стояли между ним и самым страшным внутренним образом матери (спроецированнным на воду, которая примет его в себя и поглотит).
Джейсон: Знаете, мать играла важную роль во французском Сопротивлении во время немецкой оккупации, и она пришла бы в ярость, если бы узнала, как я увлекался эсэсовцами. Но мне нужно было убежище, чтобы отделиться от нее. Теперь я знаю, что использовал немецких солдат для этого. Когда я увидел ту сцену — их жуткую униформу, огромные ботинки,— это так возбуждало. Я представлял, что я
Дж.М.: Расскажите мне побольше об этом «убежище», которое было вам так нужно.
Джейсон: Я всю жизнь боролся за свое место, чтобы не чувствовать, что меня с кем-то спутают. Я пытался пользоваться словами, чтобы закрепиться на месте... как когда я ребенком... целый день задавал вопросы... и когда пришел на анализ. Вы помните? Я путал и нас тоже. Я путал наши имена.
Дж.М.: Да. Но может быть это был еще один способ найти себя?
Джейсон: Да, конечно! Теперь я знаю, что я лишь пытался выяснить, кто же я и что отличает меня от другого... и пытался найти разницу между матерью и отцом, и разницу между женщиной и мужчиной, и... и кем из них я должен быть, чтобы просто
Быть или не быть... иметь собственное имя, не быть просто прилагательным... быть кем-то было возможно, пока я отличаюсь от всех других. Разве не вот в чем вопрос?
Конец сессии. Поднимаясь, чтобы уйти Джейсон замечает: «Вы знаете, это очень важная сессия». Я отвечаю, что я тоже так думаю и что я когда-нибудь, возможно, попрошу его позволения процитировать ее на научной конференции.
По его требованию, два дня спустя я дала ему копию того, что я успела записать на сессии. Он указал, что я пропустила его ссылку на Сальвадора Дали и «роды Девы». (Этот пропуск, возможно, произошел из-за неосознанной реакции контрпереноса: хотя моим сознательным чувством было безмерное удовольствие от такого заметного прогресса Джейсона, возможно, что другая часть меня, понимая, что Джейсон теперь родился как личность, сожалела, что скоро он не будет во мне нуждаться.)
Анализ продолжался еще два года. К концу нашего аналитического путешествия я формально попросила у Джейсона разрешения использовать записи сессий. Он любезно дал такое позволение и прибавил несколько страниц собственных комментариев к материалу сессий, своим ассоциациям и нашей работе в целом. В конце он выразил свое убеждение, что особенно полезным было его впечатление, что я проявляю большую заботу о нашей работе, о том, чтобы его понять и идентифицироваться с его страданием. Он добавил, что я «вкладывала много души» в наше совместное путешествие. С тех пор Джейсон время от времени давал мне знать о своей профессиональной и личной жизни и о постоянном чувстве свершений и творчества в обеих сферах.
Возможно, некоторые читатели сочли, что у этого анализанта был психоз, серьезная истерофобия, тяжелые навязчивости, нарциссические нарушения или перверсный невроз характера. Какая разница, что за ярлык мы налепим? Лучше скажем, что это просто человек, пытающийся выжить психически, любыми средствами, которые есть в его распоряжении. И, конечно, он выживал более, чем одним единственным способом. Хотя определенные стадии нашей работы его тревожили и мучили, он добился успеха в том, чтобы жить полной жизнью, какой только может надеяться жить большинство людей, благодаря своей неослабевающей смелости в нашем аналитическом приключении.
