Тысячеликий Эрос полностью

Другое, по-видимости роковое, обстоятельство, на которое мне часто приходилось обращать внимание в ходе моей клинической работы, это «тайный календарь», который любой человек прячет в самых глубоких слоях своей психической структуры. Этот тайный календарь соблюдается особенно в отношении возраста, дат, времени или сезона, когда впервые случилось или повторилось серьезное соматическое заболевание. Память тела тоже представляется здесь немаловажной. Очевидно, что тело и его соматическое функционирование находятся в значительной степени под воздействием вынужденного повторения. Но, кроме того, у людей часто есть глубокое и роковое убеждение, что их участь — заболеть или даже умереть от данной болезни и в данное время, словно они подписали бессознательный «контракт» с теми, кто ухаживал за ними во младенчестве. У таких пациентов я часто наблюдала явление, которое, видимо, указывает, что у них «есть право» выжить, но они должны заплатить за это право тем, что их жизнь будет лишена чувств, чтобы не нарушался запрет быть по-настоящему, полностью живым. Сходные клинические наблюдения побудили психоаналитика, Поля Лефебра, занимающегося проблемами психосоматики, написать статью «Фаустова сделка» (1989), в которой он описывает пациентов, усвоивших (видимо, от родителей), что «они могут жить, но не дольше определенного возраста».

Иногда такие фантазии и сами соматические события можно понимать, как продукт истерической конверсии, но чаще они представляются инициаторами такой формы психосоматического взрыва, который я называю «архаичной истерией». Этому понятию (МакДугалл, 1989) служит примером моя работа с Тимом, с которым в возрасте 40 лет случился роковой инфаркт (у его отца был инфаркт в том же возрасте), но он выжил. Причины, по которым он не обратил внимания на опасность угрожающей жизни болезни, а почти нарочно подвергался ей, были прослежены до того элемента его психической экономии, роковые истоки которого лежали в его раннем детстве и, казалось, были тщательно направлены на борьбу с ужасом, который испытывала его мать перед любым проявлением чувств.

Пытаясь концептуализировать динамическое значение психосоматических симптомов и психическое усилия по их продуцированию, я изучала работы членов проекта «Парижские психосоматические исследования», которые ввели важное понятие — «операторное мышление» (прагматический и делибидинизированный способ общения с другими и с собой). Их теории вызвали значительный интерес в Бостонской школе психосоматических исследований, вдохновляемой Питером Сифнеосом и Джоном Немиа. Продолжая работу Парижской школы, они добавили понятие «алекситимия» (состояние, когда человек не может описать свои аффективные переживания или отличить одну эмоцию от другой). Обе исследовательские школы постепенно выработали теорию причинной связи, которая, кажется, склоняется в пользу скорее неврологии, чем динамической психологии.

Хотя я нахожу, что их работа во многом стимулирует, передо мной попрежнему стоит беспокойный вопрос: «Должна ли я принять теории этих выдающихся исследователей психосоматики, которые предполагают, что такие заболевания, как язвенный колит, бронхиальная астма, язва желудка, гипертония, заболевания щитовидной железы, гинекологическая и кардиологическая патология и бесчисленные дерматологические и респираторные аллергии, лишены символического значения?» Мне не кажется правдоподобным, чтобы эти заболевания могли быть никак и не связаны с драмами любви и ненависти раннего детства. Исследования психосоматических специалистов указывают, как представляется, что эти пациенты страдают от предоминантно невроанатомических дефектов, иными словами, от роковой участи. И потому неизлечимы. Но разве невозможно, чтобы то же самое психосоматическое явление могло возникнуть в ответ не столько на генетическое предписание, сколько на потребность защититься против невысказанной, в буквальном смысле слова (и потому получающей телесное воплощение), физической боли?

При первом размышлении о возможном значении соматических явлений, к которым анализанты неумышленно привлекали мое озадаченное внимание (потому что психосоматическое заболевание никогда не было причиной обращения), стало сразу очевидно, что такие проявления не попадают в категорию невротических истерических явлений (Мак-Дугалл, 1982, 19856). Работая на основе психоаналитических теорий причинности (отличных от невроанатомических, но их не исключающих), я наблюдала скрытые конфликты скорее психотической, чем невротической природы: например, физическая любовь была эквивалентом пожирания; или, на более тонком уровне эмоциональных отношений, любовь и сублимационные интересы приравнивались к мочеиспусканию и испражнению в качестве привилегированной формы любовного обмена и продукта профессиональной деятельности.