Требование ребенка в таких отношениях мать-дитя парадоксально. С одной стороны, в ребенке есть стремление продолжать восхитительную догенитальную любовную связь с матерью, как выражают симптомы, связанные с телесными дисфункциями (аллергии, бессонница, энкопрез и энурез, склонность к булимии или анорексии и т. п.). С другой стороны, есть невысказанный, задушенный гнев против архаичных либидинозных уз, которые интерпретируются, как всемогущественное требование со стороны матери. Я нахожу этот аффективный конфликт типичным для детей с психосоматическими заболеваниями (и точно так же — для многих взрослых). Наиболее могущественные и динамичные элементы, влияющие на психосоматическую пару, которую составляют мать (включая место отца в ее внутреннем мире) и ее ребенок, это материнские бессознательные потребности и страхи. Может быть, точнее было бы сослаться на бессознательное обоих родителей, поскольку во всех этих случаях анализа есть клинические признаки того, что отец соучаствовал в том, чтобы ребенок оставался целиком в руках всемогущественной матери. Важно повторить, что каждый ребенок приходит с своему решению проблемы отделения от матери и обращения с бессознательными родительскими сообщениями. Элемент предназначения тут виден в том, как именно ребенок разрешает конфликты между этими воздействиями на него. Решение вовсе не обязательно будет психосоматическим.
Пытаясь суммировать материнские интрапсихические представительства, открытые у моих наиболее соматизированных пациентов, я заметила, что внутреннему материнскому объекту часто приписаны две противоположные характеристики. С одной стороны, мать часто описывают как
С другой стороны, мать во внутреннем мире так же часто представлялась и вспоминалась как
В определенные моменты анализа всех моих пациентов, с сильно выраженной психосоматической уязвимостью, вперед вырывается чувство потери себя или деперсонализации, особенно когда разбужены доге-нитальные или архаичные сексуальные стремления, поскольку они содержат в себе как яростно деструктивные желания, так и страстное желание слиться с родителями или обменяться телесными субстанциями. Невротические тревоги касаются прав взрослого на сексуальное и нарциссиче-ское удовольствие, тогда как психотические тревоги угрожают чувству идентичности, телесной целостности, самой жизни. Невротические страхи относятся к гениталиям и эрогенному телу, тогда как психотические — более связаны с нарциссическим ужасом, относящимся ко всему физическому и психическому Собственному Я. Другими словами, у этих анализантов определенные аспекты психического функционирования ближе к психотической, чем к невротической организации.
Тем не менее, по мере продвижения их анализа, серьезно соматизи-рующие пациенты получают реальный доступ к своим бессознательным фантазиям и забытым воспоминаниям. Часто в тех случаях, когда соматические симптомы были у пациента с детства, они сочетались с тяжелыми детскими фобиями, которые ведь не что иное, как невнятно высказанные фантазии (например, вроде тех, которые были у «маленького Ганса» из статьи Фрейда 1909г.). По ту сторону царства догениталь-ных либидинозных целей и сопровождающих их тревог лежит царство архаичного и смертельного эротизма, выраженного в таких фобиях, как страх воды или пустого пространства, или отношений с другими, страх взорваться или рассыпаться, страх быть заполненным изнутри чем-то чужеродным или «схлопнуться». Добавочные тревоги связаны с мучительным ожиданием опустошения или высасывания крови, превращения в ничто или того, что тебя раздавят превосходящие силы. Излишне говорить, что проективное измерение этих тревог представлено в бессознательном как желание высосать кровь, опустошить или раздавить
