Тысячеликий Эрос полностью

Прежде чем продолжить записи сессий, я бы хотела упомянуть, что в случае Жоржетты, как и в случаях других полисоматизированных пациентов, аллергическую реакцию вызывали многие запахи. Кроме того, она остро чувствовала собственные телесные запахи. В первые годы совместной работы Жоржетта заливалась духами из страха, что пробьется какой-нибудь естественный запах ее тела. В этот период анализа на свет вышло множество ее анально-эротических и анально-садистских фантазий. Позднее мы открыли, что она так чрезмерно душилась еще и в надежде, что это почувствуют другие анализанты (и они на самом деле часто жаловались, что запах слышен на три этажа вниз, еще при входе в дом). Когда мы смогли говорить об этой черте ее поведения, она заявила, что хочет, чтобы другие признали, что это «моя территория». Властное присутствие ее духов было предназначено для поддержания иллюзии, что у нее есть право исключительного обладания аналитиком-матерью.

Затем, через сны и ассоциации, раскрылась связь обонятельной чувствительности Жоржетты с запахами сексуального характера и, в частности, со страхом, что женщины неприятно пахнут. Один раз она захотела попробовать устрицу «из-за ее приятного запаха». Эксперимент привел к тяжелому отеку, и на следующую ночь Жоржетте приснилось женское тело в форме раковины моллюска. В своих ассоциациях она вспомнила, что когда она училась в школе, деревенские мальчишки называли половой орган девочек «ракушкой». Анализ этих важных означающих, хотя и обогатил удовольствие Жоржетты от сексуальных отношений с мужем, не привел ни к каким переменам в ее тяжелых аллергических реакциях. Они, как мы выяснили позднее, были связаны с более архаичными либидиноз-ными фантазиями, чье значение было издавна укрыто от сознания.

Видя чрезвычайную тревогу Жоржетты по поводу сна о раковине и ассоциаций к нему, я интерпретировала этот материал, сказав, что маленькая девочка внутри нее как будто хочет понюхать, потрогать, попробовать на вкус и, на самом деле, съесть половые органы своей матери — в качестве примитивного средства стать ею и обладать ее гениталиями, как и привилегиями ее женского пола и воображаемым телесным содержимым. Но, видимо, эти желания строго запрещены, и, поэтому она получает телесное сообщение о том, что накликает на себя опасность.

Несомненно, что фантазии об инкорпорации, в которых человек становится кем-то другим, съев его всего или только желаемую часть, представляют собой архаичные либидинозные желания универсального характера. Упорство этих первичных эротических желаний во взрослой жизни, в форме соматических проявлений, указывает на раннее расстройство в процессах интернализации и символизации. Но пусть теперь Жоржетта говорит о том, как распорядилась моей пробной интерпретацией ее псюхе.

Жоржетта: [На первой после летнего отпуска встрече] Я хочу кое-что важное вам сказать. У меня больше нет аллергии! В отпуске я ела все — все, что только бывает в море [тег и теге] — рыбу, устриц, лобстеров, моллюсков, гребешки. Я не могла никак наесться досыта. Какой праздник, и ни малейших следов аллергии! Я ела клубнику и малину — все, от чего мучилась прошедшие 40 лет. [Длинная пауза]

Я думала о том, что вы однажды назвали «запретными плодами» ... плодами матери — ее груди, половые органы, дети — все, что маленькая девочка во мне хотела съесть, чтобы стать женщиной. Я чувствую, что это очень верно, и не понимаю, почему эта мысль столько лет меня пугала. [Опять молчание] Один раз я хотела сказать мужу, как мне теперь нравятся дары моря [fruits de mer], и вместо этого сказала «дары отца» [fruits de рёге]!

Дж.М.: [Эта оговорка приписывает запретный плод отцу, а не матери — важное и до той поры скрытое измерение психического мира Жоржет ты. Я прошу ее исследовать интересную идею о связи отца с морепродуктами, и она неожиданно вспоминает забытое.]

Жоржетта: Как странно ... как я могла забыть? Мой отец обожал рыбу и морепродукты. Он поглощал их с наслаждением — гребешки, креветки, ракушки, устрицы. Ой! Я вспомнила кое-что еще. Мне должно быть, было где-то года три. Я смотрела, как отец с увлечением ест ракушки или гребешки, и он предложил мне одну. Я все еще вижу, как он раздвигает две маленькие створки, как губы... Затем он выдавил несколько капель лимонного сока в нее и дал мне съесть. Я проглотила в один момент — это было восхитительно! Как вышло, что я не вспоминала все эти годы, что морепродукты были страстью отца? Что это была «его особая территория»?