Чрезвычайная важность интер- и интрапсихических отношений мать-дитя в психологической структуре Луизы, как и то, насколько сильно ее мать исключала или принижала отца, часто выходили на передний план в моей дальнейшей работе с другими полисоматизированными пациентами. У Тима, Исаака, Жоржетты и Поля (МакДугалл, 1978а, 1985b, 1989) —у всех были очень похожие родители. Мне становилось все более очевидно, что такие первичные эротические узы, хотя и являются важным элементом в ранней организации психической структуры, но могут, тем не менее, участвовать в создании скорее психосоматических, чем психологических реакций на подавляющие по силе обстоятельства. Это в особенности справедливо в случае, когда ребенок истолковывал интрапсихиче-ское представительство матери как поглощающую силу, которая ищет тотального господства над физическим и психическим Собственным Я своего ребенка. Эти дети воспринимали себя, как либидинозное или нар-циссическое продолжение матери. Такое восприятие склонно возбуждать изначальный ужас перед психической смертью, подразумеваемой таким отношением. В то же время ребенок ощущал мегадоманическое удовлетворение от признания отчаянной потребности матери в нем или в ней. Таким образом, связь между матерью и ребенком, оплодотворенная первичными догенитальными стремлениями, была склонна к самоувековечиванию, несмотря на внутренний протест против нее.
Аналитическая работа с Луизой на раннем этапе моей карьеры заставила меня быть особенно внимательной к архаичной сексуальной фантазии, с ее яростно садистичным и мазохистичным аффективным тоном, у других анализантов, предъявляющих тенденции к полисоматизирова-нию или серьезные нарушения характера. Вытесненные фантазии, проникнутые оральным, уретральным и анальным возбуждением, открывались в анализе с удивительной частотой.
Другой интересный пример первичной сексуальной любви, связанный с уретральным эротизмом, нам предоставлен Нэнси (упомянутой во «Введении»). Случай Нэнси также иллюстрирует то, что я считаю искаженной эдипальной констелляцией.
Нэнси была вечно больным ребенком, с особенно серьезным астматическим состоянием. Ее отец попал в плен на войне, когда ей было 18 месяцев. У нее была сестра на два года старше нее. Во время пяти лет отцовского отсутствия Нэнси спала с матерью и, по ее словам, «затопляла каждую ночь мать потоками мочи». Ее мать, казалось, принимала это уринарное отыгрывание с добрым соучастием. Но дедушка, который пришел к ним жить в отсутствие отца, каждое утро напевал, входя, песню о «маленькой невесте, которая писала в кровать и так потеряла своего возлюбленного навсегда». Если постель была сухой, песня не раздавалась. По словам Нэнси: «Хотя я любой ценой должна была предотвратить дедушкино пение, не знаю почему, но в то же время это было ужасно приятно, что он входит каждое утро, даже когда поет. Одно его присутствие очень успокаивало меня».
Мать Нэнси постоянно принижала и критиковала отца в его отсутствие. Когда Нэнси было шесть с половиной лет, отец вернулся; ее постоянные болезни и приступы астмы полностью прекратились. Тем не менее, Нэнси вспоминала, что настаивала на том, чтобы «спать в спальне матери, ой, я имею в виду — в
Энурез Нэнси продолжался до девятилетнего возраста, резко оборвавшись после рождения брата. Это событие, видимо, поколебало иллюзию Нэнси о себе как об избранном матерью сексуальном партнере и покончило с догенитальной выраженной любовной связью с матерью. У Нэнси, наконец, была своя комната, и с тех пор не только ее постель была сухой, но исчезла и ее прежняя бессонница.
