Тысячеликий Эрос полностью

В случае Жоржетты ее техника выживания требовала от нее удушить все враждебные мысли, возникающие против ее первых объектов любви. Вместо своей психосексуальной истории Жоржетта создавала психобиологическую; ее непризнанные эмоциональные конфликты проявились в серьезной анорексии, которая продолжалась все ее детство и подростковый период, как и «отказ дышать», выраженный в ее астматических приступах, начавшихся с младенчества. К ним добавился немой бунт, результатом которого стала сердечная патология, гинекологические нарушения, язва, отеки и нейродермит. Жоржетта считала, что желанная и страшная фантазия, что может быть «только одно тело на двух человек», была материнским законом. Отказ подчиниться этому закону поколебал бы ее отношения слияния с матерью и повлек бы потерю материнской любви. Только ужас психической смерти смог вынудить Жоржетту ослабить это слияние. Таким образом она находила успокоение в своих телесных страданиях, поскольку они уверяли ее, через телесные ограничения, что ее тело принадлежит ей. Она больше не боялась деструктивных аспектов своего желания слиться с матерью-вселенной, которое угрожало целостности ее физического образа и чувству личной идентичности. Следовательно, можно предположить, йто психосоматические проявления у Жоржетты несли в себе ее глубокую решимость выжить. Ее постоянная соматическая игра на психоаналитической сцене позволила нам расшифровать первичный «язык» тела и перевести эти немые сообщения в психические представительства, которые впервые смогли найти свое словесное выражение. '

Крик кожи

Вторая клиническая иллюстрация может дать нам дальнейшее понимание гипотезы, что психосоматические заболевания представляют собой (среди прочих своих психических функций) защиту от архаичных сексуальных стремлений. Отрывок случая, приведенный ниже, взят из анализа пациента, цитированного в предыдущих работах (МакДугалл, 1978а, 1982). Я много записывала во время анализа Жана-Поля, потому что, во-первых, не понимала хода его мыслей. Далее, меня зачаровывала его речь — очень поэтическая, но не выражающая чувств ясно. Фактически он боялся, что если позволит своим мыслям и эмоциям течь свободно, то сойдет с ума.

Жану-Полю было 39 лет, когда он впервые пришел ко мне. По телефону я сказала ему, что могу проконсультировать его, но у меня нет места в расписании еще год — на тот случай, если он думает о том, чтобы начать анализ. Хорошо выглядящий мужчина, директор небольшого предприятия, он удивил меня тем, что не смотрел в глаза, пока говорил, и все время колебался в выборе слов, чтобы объяснить причины своего обращения за помощью. А так, он казался спокойным и говорил взвешенным тоном, почти без эмоций.

Жан-Поль: Я пришел к вам, потому что я как-то не так живу.

Дж.М. [Я попросила его рассказать мне, как же он живет.]

Жан-Поль: Ну, на работе все хорошо — пока в воздухе не носится враждебность. А тогда меня охватывает странное чувство. У меня дрожат руки. Мне кажется, это вроде паники. Так или иначе, в эти минуты я больше не могу мыслить... даже слова не могу выдавить.

Дж.М. [Словно те его переживания, которые ему было трудно описать, были связаны с его телесным здоровьем, он переключился на эту тему. ]

Жан-Поль: У моих желудочных расстройств долгая история. Мне было двадцать с небольшим, я учился в университете. Жизнь моя была пустынна. Я жил в абсолютном одиночестве, которое, по некоторым причинам, ассоциировал с болью. Хотя мне постоянно было больно, я не думал об этом много... говоря, что если ты жив, то должен ожидать несчастий.

Дж.М. [Позже я узнала, что Жан-Поль 15 лет страдал от тяжелой формы язвы желудка, и ничего с этим не делал, кроме того, что «старался найти положение, в котором удобнее ходить, учиться или есть». В конце концов произошло прободение язвы. Так и не глядя на меня, Жан-Поль снова сменил тему, словно считая свои несчастья наказанием за свою сексуальность.]