Тысячеликий Эрос полностью

Впервые я заинтересовалась психической экономией, лежащей в основе наркотического поведения, когда лечила мать маленького мальчика, который был психотиком (МакДугалл и Лебовичи, 1960). Анализ Сэмми был прерван предложением отправить его в Ортогенетическую школу в Чикаго, и тогда его мать спросила, не могла бы теперь она прийти поговорить о своих проблемах. Она была уже почти алкоголичкой и хотела понять, почему ей так часто нужно выпить виски. Я до сих пор помню мое удивление, когда она пыталась объяснить обстоятельства, сопутствующие ее непреодолимой тяге к выпивке. «Иногда я не знаю, то ли мне грустно, то ли я зла или голодна, или хочу секса — поэтому я начинаю пить». Хотя это, возможно, и кажется самоочевидным, но таков был мой первый шаг к пониманию, что одной из целей наркотического поведения является избавление от чувств!

Мое понимание сильно продвинулось, когда я сама решила бросить курить, и при этом «столкнулась лицом к лицу» с тем давлением, которое оказывала на меня моя собственная пагубная привычка. Я обнаружила, что хваталась за сигарету всякий раз, когда мне нужно было выполнить неприятную задачу, когда я была счастлива или возбуждена, грустна или тревожна, после обеда или перед завтраком. Фактически я осознала, что создаю дымовую завесу над большей частью своих аффективных состояний, тем самым нейтрализуя или рассеивая значимую часть моего внутреннего мира. Я была ошарашена этим открытием и дала себе обещание использовать свое озарение в попытке понять психическую структуру наркотического поведения.

Готовясь к своей первой лекции по этому вопросу в Парижском Психоаналитическом Обществе, я обнаружила, что во французском языке нет слов, соответствующих английским «addict» (наркотически зависимый от чего-либо человек) и «addictive» (наркотический). «Да их нет даже в «Робере», нашем самом новейшем словаре!» — сказал мой добрый друг и высоко образованный коллега Ж.Б.Понталис. Поэтому первой моей задачей было принятие освященного веками французского эквивалента «toxicomanie», который литературно переводится как «безумное пристрастие к яду». Я объяснила, что погоня за «ядовитым» объектом не является сознательным желанием отравиться; напротив, человек лействует под обаянием иллюзии, что он совершает то, что помогает ему в трудностях повседневной жизни. Затем я предложила английский эквивалент, обращаясь к моему этимологическому аргументу. (С тех пор слово addiction стало обычным в психоаналитических текстах во Франции, хотя «toxicomanie» все еще сохраняется как термин в психиатрической диагностике, где существуют строгие определения.) Я закончила свою лекцию, обозначив важные вопросы, которые, на мой взгляд, остались без ответа: «Почему мы не выбираем менее ядовитые средства, чтобы справиться с эмоциональным переживанием? И каковы источники наркотических решений в случае душевной боли?»

Ранние отношения матери и ребенка могут быть решающими в формировании основ некоторых моделей психического функционирования. «Достаточно хорошая» мать — в винникоттовском смысле (1951) — переживает чувство слияния со своим ребенком в первые недели его жизни. Однако, как отметил Винникотт, если это отношение слияния продолжает существовать и в дальнейшем, оно становится патологическим, превращается в преследование младенца. Находясь в состоянии полной зависимости от матери в младенчестве, детг имеют склонность приспосабливаться к чему бы то ни было, спроецированному на них. Двигательная активность младенца, его эмоциональная живость, смышленость, чувствительность и телесная эрогенность могут развиваться только до той степени, до которой сама мать позитивно загружает эти аспекты. Она так же легко может тормозить нарциссическое усиление этих аспектов в соматопсихической структуре своего младенца, если ее ребенок служит для смягчения переживаний по поводу неосуществленной потребности в ее собственном внутреннем мире.

Эта модель мать-младенец затем влияет на развитие переходного феномена (переходная деятельность и/или объекты) и порождает у ребенка страх перед развитием собственных психических ресурсов, позволяющих справляться с напряжением самому. Развитие того, что Винникотт (1951) обозначил как «способность быть одному» (то есть, «одному» даже, когда мать рядом), подвергается опасности: ребенок постоянно ищет материнского присутствия, чтобы справиться с любым аффективным переживанием, независимо от того, происходит ли оно из внутреннего психологического конфликта или из столкновения с внешней средой. Из-за своей собственной тревожности или бессознательных страхов и желаний мать потенциально способна исподволь внушать своему младенцу то, что может быть определено как наркотическое отношение к ее присутствию и ее функциям по уходу за ним. В определенном смысле, мать и сама находится в состоянии «зависимости» от своего ребенка.