Тысячеликий Эрос полностью

Следовательно, существует потенциальный риск того, что маленькому ребенку не удастся сформировать интрапсихическое представительство заботящейся материнской (а позднее и отцовской) фигуры, выполняющей функции, включающие в себя способность выдерживать душевную боль или состояния перевозбуждения и умение обращаться с ними. Неспособный идентифицироваться с таким интрапси-хическим представительством, ребенок остается неспособным к самоуспокоению и заботе о себе в моменты внутреннего и внешнего напряжения. Ответ на отсутствие интроектов заботы о себе взрослый неизбежно пробует найти во внешнем мире, так же, как это происходило в раннем детстве (Кристал, 1978). В этом отношении наркотики, пища, алкоголь, табак и т, п. оказываются объектами, которые можно использовать для смягчения болезненных душевных состояний: они исполняют функцию матери, которую взрослый не способен выполнить сам для себя. Эти наркотические объекты занимают место переходных объектов детства, которые воплощают материнское окружение и в то же время освобождают ребенка от полной зависимости от материнского присутствия. Однако, в отличие от переходных, наркотические объекты обязательно терпят неудачу, потому что они являются скорее соматическими, чем психологическими попытками справиться с отсутствием матери, и потому обеспечивают только временное облегчение. По этой причине в более ранних работах (МакДугалл, 1982) я рассматривала наркотические объекты скорее как «преходящие» (временные), чем как «переходные».

Итак, наркотическое решение является попыткой самолечения при столкновении с угрожающими психическими состояниями. Эти психические состояния делятся на три категории, которые определяют, какую «работу» наркотическое решение должно выполнить, и дают некое указание на тяжесть наркотической склонности:

— Попытка предотвратить невротическую тревогу (конфликт вокруг взрослых прав на сексуальные и любовные отношения, а также на нарциссическое удовольствие в работе и социальных отношениях);

— Попытка побороть состояния сильной тревоги (часто параноидной природы) или депрессии (сопровождаемые чувствами внутренней смерти);

— Бегство от психотической тревоги (такой, как страх телесной или психической фрагментации; глобальный ужас перед столкновением с пустотой, в которой подвергается опасности само чувство личной идентичности).

Очевидно, что депривация в мире интрапсихических объектных представительств не может быть восстановлена при помощи сущностей или объектов, встречающихся во внешнем мире, отсюда — компульсивность обращения к наркотическому объекту. Если же психоаналитическое лечение кажется несоответствующим или противопоказанным (что иногда случается), мы должны признать, что для некоторых наркотических привычек (например, алкоголизма) важную терапевтическую функцию могут выполнять такие организации, как Общество Анонимных Алкоголиков, обеспечивая заботящееся окружение для каждого своего члена, создавая, так сказать, новую семейную атмосферу, с более адекватной материнской заботой, чем это было доступно в прошлом.

Вдобавок к безнадежной потребности разрядить непереносимое давление аффектов, все формы сильных наркотических привычек стремятся восстановить разрушенный образ «Я», что неизменно включает в себя попытку установить связь с родительскими фигурами прошлого (иногда проецируемыми на общество в целом). Это тройной вызов:

1. Это вызов внутреннему материнскому объекту (который ощущается, как отсутствующий или мало способный успокоить беспокойного внутреннего ребенка). Наркотический эрзац всегда будет доступен как замена недостающих материнских функций. (В сущности, это послание: «Ты никогда не сможешь бросить меня; с этого момента я управляю тобой\»).

2. Это вызов внутреннему отцу, который, согласно убеждению сына (дочери), не смог выполнить своих отцовских функций и потому был изгнан. Эта установка обычно проецируется на общество («Мне плевать, что вы думаете обо мне или моих действиях,— идите к черту!»).

3. Наконец, это вызов самой смерти, принимающий две формы. Первая — состояние всемогущества («Меня ничего не касается, смерть — удел других людей»). Затем, когда эта грандиозная форма защиты рушится и становится невозможно более отрицать чувство внутренней неодушевленности, возникает уступка зову смерти («Возможно, следующий раз я хвачу через край — и что? — кого это волнует?»).