чуть что, сейчасъ же за револьверъ хватаются. И силы у большевиковъ никакой нѣтъ: сдѣлать только нажимъ покрѣпче, сразу покатятся. Потомъ въ деревняхъ ихъ шибко ненавидятъ за то, что скотъ и хлѣбъ отбираютъ...
Иногда, чтобы отвести душу, я заходилъ къ Помогайлову. Послѣ долгихъ поисковъ ему каконецъ удалось найти въ Липкахъ, недалеко отъ полка, пустую квартиру, съ цѣлыми окнами. Если мнѣ приходилось плохо, то ему съ семьей было еще хуже. Выручалъ его братъ жены, служившій шоферомъ у генерала Бредова.
Клждый день онъ приносилъ шурину обѣдъ въ двухъ ведрахъ: въ одномъ супъ, въ другомъ кашу или макароны. Ходилъ въ караулы Помогайловъ такъ же часто, какъ и раньше. Кончилось это тѣмъ, что однажды вечеромъ онъ почувствовалъ сильную боль въ головѣ и общее недомоганіе. У него оказался сыпной тифъ. А черезъ день у насъ въ домѣ слегла, послѣ поѣздки за мукой въ деревню, младшая сестра хозяина Софья Егоровна. Она захворала воззратнымъ тифомъ.
Въ этихъ больныхъ большое участіе приняла сестра милосердія, служившая въ полковомъ околоткѣ. Въ одинъ день она успѣла побывать у обоихъ. Успокоила встревоженную жену Помогайлова и ободрила Софью Егоровну.
А такъ какъ случай съ Помогайловымъ не былъ еще достаточно выясненъ, сестра пригласила къ нему извѣстнаго кіевскаго профессора. Старикъ внимательно осмотрѣлъ больного и подтвердилъ діагнозъ полкового врача. Было поздно, и я рѣшилъ проводить профессора, жившаго довольно далеко отъ квартиры Помогайлова.
На небѣ свѣтила луна; слегка морозило; подъ ногами хрустѣлъ ледокъ. Отовсюду несся трескъ винтовочныхъ выстрѣловъ. Въ молчаніи, мы подошли къ улицѣ, круто спускавшейся внизъ. Вдали передъ нами блеснули золотые купола; слѣва темнѣлись крыши домовъ, справа, за обрывомъ бѣлѣлась равнина и темная лента Днѣпра.
Профессоръ остановился и оглядѣлся вокругъ. Мнѣ показалось, что на его глазахъ блеснули слезы.
— Гдѣ то я читалъ, — началъ онъ, — что красота — это тотъ даръ, за который безпощадно взыскиваетъ природа. И, когда я гляжу на свой родной Кіевъ, мнѣ думается, что эти слова — сама истина, нелѣпая, жестокая, но истина. Посмотрите, какая красота вездѣ. Недаромъ Андрей Первозванный, какъ говоритъ преданіе, присталъ къ этимъ берегамъ. А русскую исторію вы еще не забыли? Вѣдь только семь мѣсяцевъ княжилъ въ Кіевѣ Всеславъ
Полоцкій, а помнилъ его всю жизнь. Услышитъ въ Полоцкѣ: «позвониша заутреню рано у святыя Софеи, а онъ въ Кіевѣ звонъ слыша». Горько плакалъ изгнанный изъ Кіева племянниками князь Юрій Долгорукій. А сколько крови пролилось здѣсь... Въ 1169 году городъ былъ взятъ Андреемъ Боголюбскимъ, и Ипатьевская лѣтопись такъ отмѣтила это событіе: «были тогда въ Кіевѣ на всѣхъ людяхъ стонъ и туга, скорбь неутѣшная и слезы непрестанныя... створися великое зло въ Рустѣй землѣ, якого же не было отъ крещенія надъ Кіевомъ... городъ пожгли, грабиша Подолье и Гору и монастыри, и Софею, и Десятинную Богородицу и не бысть милованія никому же, церкви обнажиша иконами и книгами и ризами и колокола изнесоша вей...» Черезъ тридцать лѣтъ Кіевъ берутъ половцы со своимъ союзникомъ, Рюрикомъ Ростиславовичемъ; онъ ничего не находитъ лучшаго, какъ поджечь Кіевъ... И, все таки, городъ не теряетъ своего обаянія. Всѣ князья стремятся имъ овладѣть, и подъ 1236 годомъ лѣтописецъ сообщаетъ, что «князи мнози на Кіевѣ въ семъ лѣтѣ». Да, князья ссорились, дрались, а въ это время «встона бо Кіевъ тугою, а Черниговъ напастьми... печаль жирна утече среди земли Русский, а князи сами на себе крамолу коваху. А поганіи сами побѣдами нарищуще за Русскую землю...». И явились татары. «Взяша Кыевъ и святую Софею разграбиша и монастыри вей и иконы и кресты взяша, а люди отъ мала до велика вся убиша мечемъ...». Городъ такъ пострадалъ, что князь Михаилъ, вернувшись черезъ полгода послѣ нашествія, не нашелъ возможнымъ поселиться въ немъ и «живуще подъ Кіевомъ на островѣ». И съ конца 14-го по конецъ 15-го столѣтія было три губительныхъ татарскихъ нашествія.
«Кіевъ и Печерскій монастырь съ землей соровна и Кіевъ погуби красоту свою», говоритъ лѣтописецъ. И до такой степени дошло запустѣніе, что никто не хотѣлъ жить въ городѣ, а на крышѣ святой Софіи деревья росли.
Профессоръ на минуту замолчалъ. Потомъ, показавъ на темнѣвшіе вдали купола, онъ снова продолжалъ:
— Вотъ вамъ святая Софія. Это — остановившееся время, окаменѣвшая исторія. Ей безъ малаго девять вѣковъ. Сперва она
