— любимое дѣтище Ярослава Мудраго, того самаго князя, который первый, кажется, въ мірѣ уничтожилъ смертную казнь. Въ 1036 году онъ подъ Кіевомъ побѣду надъ печенѣгами одержалъ, а въ 1037 году на этомъ мѣстѣ имъ была заложена святая Софія.
«И съ ступишася на мѣстѣ, гдѣ же есть нынѣ святая Софія, бѣ бо тогда поле внѣ града и бысть сѣча зла и едва одолѣ къ вечеру Ярославъ». Ничего не жалѣлъ на украшеніе церкви Ярославъ, нарочно мастеровъ изъ Византіи выписалъ. И, видно, храмъ вышелъ на славу. Недаромъ митрополитъ Иларіонъ писалъ о новомъ соборѣ:
«украшеніе граду, яко церковь дивна и славна всѣмъ окружающимъ странамъ, яко же и на не обрящется во всемъ полунощи земнымъ...». Большое участіе принимала святая Софія въ жизни тогдашней Руси. Пламенный былъ періодъ: свобода, безстрашіе;
вмѣсто клятвы — «да будетъ мнѣ стыдно». И хоть ссорились между собой князья, а все-же любили свою землю: «любо налѣзти себѣ славы, любо голову сложити, за землю русскую». Здѣсь, въ этихъ мѣстахъ была пропѣта истинная пѣсня изъ пѣсней — «Слово о полку Игоревѣ...». Татары щадили святую Софію за ея красоту. И знаете, кто не пощадилъ ея? Христіане, уніаты, науськанные поляками-католиками. Они мозаику со стѣнъ соскабливали и всѣ мраморныя плиты увезли. И когда Петръ Могила отобралъ у нихъ церковь, она была въ самомъ жалкомъ состояніи:
«безъ кровна, украшенія внутренняго и внѣшняго, св. иконъ, св.
сосудовъ и св. одеждъ ни единаго не имущая». И у остальныхъ кіевскихъ церквей почти такая же исторія — татары, уніаты, католики. Не знаю, какой городъ и какія церкви страдали больше, чѣмъ Кіевъ и его храмы. А наша церковь для меня, дѣйствительно, мать. Пусть у ея дѣтей въ рукахъ наука. Но наука, какая бы она ни была, не будетъ взывать «о мирѣ всего міра», «о спасеніи путешествующихъ, недугующихъ, плѣненныхъ». Въ Софіевскомъ соборѣ, на алтарномъ абсидѣ, находится изображеніе Пречистой Дѣвы. Она одна, безъ Младенца. И это изображеніе народъ прозвалъ «Стѣной Нерушимой». Какъ говоритъ апокрифъ, Пречистая ходила по землѣ, видѣла муки людскія и прониклась ими. И, поднявъ руки къ небу, она воззвала къ Богу: «Господи, Творецъ небу и земли!.. Помилуй міръ свой... Видѣла я муки великія и не могу ихъ терпѣть»...
Былъ скверный день: солнце не показывалось, висѣлъ туманъ, подъ ногами, какъ мармеладъ, расползался талый снѣгъ. Я возвращался изъ сапожной мастерской, помѣщавшейся въ Михайловскомъ монастырѣ. Полковникъ, завѣдывавшій мастерской, въ отвѣтъ на мою просьбу сдѣлать мнѣ новые сапоги или, по крайней мѣрѣ, починить старые, отвѣтилъ, что они дѣлаютъ все, что угодно, но лишь за деньги. Я не спѣша шелъ по улицѣ и отъ нечего дѣлать глядѣлъ, какъ брызжутъ водяные фонтаны изъ дыръ въ сапогахъ. По пути мнѣ надо было еще зайти въ Акцизное Управленіе, съ порученіемъ отъ начальника хозяйственной части исхлопотать возможно болѣе сахару. Выйдя на Софіевскую площадь, я остановился, отыскивая нужную мнѣ улицу.
Въ этотъ моментъ плавно прокатился заглушенный влажнымъ тяжелымъ воздухомъ пушечный выстрѣлъ. Потомъ второй, третій.
Я вздрогнулъ. Вздрогнули и остановились проходившіе около человѣкъ въ бекешѣ и дама въ плюшевой старомодной ротондѣ. Стрѣляли несомнѣнно съ нашего, съ кіевскаго берега. Мы втроемъ стояли, молчали и переглядывались. Быстро ѣхавшій по площади извощикъ, полуобернувшись къ своему сѣдоку, громко прокричалъ:
— Извѣстно, что... Большевики пришли...
Наступило жуткое время. Густые туманы и сырость только увеличивали подавленное настроеніе и неувѣренность. Люди на улицахъ мало говорили, а больше слушали и прислушивались. Всѣ боялись пропустить благопріятный моментъ для бѣгства. Октябрьскія событія были еще свѣжи въ памяти у каждаго, и никакимъ заявленіямъ и обѣщаніямъ властей больше никто не вѣрилъ.
На этотъ разъ большевики подошли къ Кіеву съ Черниговскаго берега, со стороны Цѣпного моста. Артиллеріи у нихъ было, очевидно, мало. Во всякомъ случаѣ меньше, чѣмъ у добровольцевъ.
Какъ мнѣ пришлось отъ кого то слышать, на кіевскомъ берегу у добровольцевъ находилось 94 полевыхъ орудія, на небольшомъ разстояніи отъ Купеческаго сада до Никольскихъ воротъ. Съ такой силой большевики не рѣшались вступать въ открытое состязаніе.
Но пѣхоты зато у добровольцевъ было очень мало.
Защищали Кіевъ Струкъ со своимъ отрядомъ и нашъ полкъ.
