На среднемъ пальцѣ лѣвой руки онъ носилъ умопомрачительный брилліантъ въ платиновой оправѣ. Отъ всего его естества исходилъ смрадъ — невыразимо противный, какъ отъ падали. Гнилъ-ли товарищъ Стуло заживо, или онъ просто не мылся никогда въ банѣ — сказать не берусь. Знавшіе его болѣе близко утверждали, что до революціи онъ сидѣлъ въ тюрьмѣ за кражу со взломомъ. Не чуждъ былъ товарищъ Стуловъ искусству. Онъ завелъ духовой оркестръ и поощрялъ театральное дѣло, посѣщая спектакли, которые давались въ домѣ напротивъ Военкома, спеціально реквизированномъ для театра.
Во время революціонныхъ празднествъ онъ торжественно шелъ впереди процессіи и несъ флагъ съ надписью: «Да здравствуютъ Совѣты».
Комиссаріатскую печать онъ всегда носилъ съ собой. Придя, онъ начиналъ шариться по всѣмъ карманамъ и выгружать ихъ содержимое на первый попавшійся столъ. Чего только ни носилъ товарищъ Стуловъ въ глубинѣ своихъ кармановъ? Тутъ былъ жестяной портсигаръ, пустыя ружейныя гильзы, носовой платокъ, завернутый въ бумажку, хлѣбныя корки, обгрызанные карандаши, круглое зеркальце... Послѣ всего этого мусора, съ самаго дна появлялась, наконецъ, подушка для печати и самая печать.
Затѣмъ все лишнее снова пряталось, товарищъ Стуловъ дулъ на печать, чтобы удалить приставшія крошки и табакъ и садился за столикъ въ своемъ кабинетѣ.
Вторымъ комиссаромъ былъ Блохинъ, высокій, красивый блондинъ, лѣтъ 25. Говорилъ онъ слегка заикаясь, и, можетъ быть, благодаря этому, онъ предпочиталъ молчать. Пилъ онъ очень много, отъ него всегда исходилъ запахъ самогона, но во хмелю онъ былъ спокоенъ и никогда никому не сдѣлалъ ни одного замѣчанія.
Себя онъ выдавалъ за авіатора, родомъ изъ Владивостока. Тѣ же, кто знали его, утверждали, что онъ мѣстный уроженецъ и до войны былъ народнымъ учителемъ недалеко отъ Минска.
Кромѣ Стулова и Блохина, у насъ было еще два коммуниста
— одинъ изъ военруковъ, а другой — завѣующій агитпросвѣтомъ. Но это были коммунисты второго, такъ сказать, сорта.
Ихъ исключали изъ партіи, переводили въ разрядъ сочувствующихъ, снова принимали и снова исключали.
Служащихъ было около 40 человѣкъ. Въ ихъ числѣ находился бывшій воинскій начальникъ тауцкаго уѣзда, капитанъ мирнаго времени. Завѣдывалъ онъ мобилизаціоннымъ отдѣломъ; его помощникомъ былъ его же бывшій дѣлопроизводитель. Капитанъ былъ человѣчекъ низенькаго роста, лицомъ походилъ на печеное яблоко и являлся отцомъ двухъ подростковъ-сыновей, которымъ революція помѣшала кончить корпусъ.
Въ мирное время капитанъ неукоснительно соблюдалъ посты и сочинялъ анонимныя письма, раскрывая глаза обманутымъ мужьямъ. Такъ говорила мірская молва. Послѣ революціи характеръ его круто измѣнился: городская почта не дѣйствовала, наступила эпоха свободнаго сожительства, жены развелись со своими мужьями, писать было некому, и капитанъ записался въ сочувствующіе компартіи. Послѣ окончанія занятій, онъ бѣгалъ по городу и нюхалъ, не пахнетъ-ли гдѣ самогономъ и не играютъ-ли у кого-нибудь въ карты.
Какъ онъ могъ уживаться со своимъ дѣлопроизводителемъ, который не пилъ, не курилъ и не игралъ — трудно было понять.
За первый мѣсяцъ я написалъ тридцать бумажонокъ, за второй — еще меньше. Приходилъ я аккуратно къ 9 часамъ, и не страха ради іудейска, а просто потому, что въ комиссаріатѣ, при излишкѣ столовъ, не хватало стульевъ. Кто приходилъ позже, тотъ мыкался по всѣмъ комнатамъ, отыскивая какой-нибудь колченогій стулъ; стулъ не всегда находился. Несчастный долженъ былъ стоять или сидѣть на поставленномъ торчмя полѣнѣ; другіе же махали рукой и уходили со спокойной совѣстью домой.
Военруки же, у которыхъ не было никакихъ опредѣленныхъ занятій, проводили время, сидя на перилахъ, отдѣлявшихъ казначея отъ внѣшняго міра. Богатый досугъ коротался крученіемъ собачьихъ ножекъ и разговорами о цѣнахъ на базарѣ и о томъ, что появилось новаго въ кооперативахъ.
Однажды, когда почти весь отдѣлъ ушелъ на базаръ, явился тов. Стуловъ. Я его не замѣтилъ, занятый чисткой ногтей. Осиротѣлый видъ неоккупированныхъ стульевъ возмутилъ его коммунистическую душу. Онъ ударилъ стэкомъ по среднему столу такъ сильно, что я вздрогнулъ и поднялъ голову; стукнувъ еще разъ, комиссаръ загремѣлъ:
— Почему столъ не работаетъ?
Но столъ только треснулъ.
— Бѣлогвардейщина, саботажники....
Къ кому это относилось — къ отсутствующимъ, ко мнѣ, или къ завѣдующему общимъ отдѣломъ Шарику, который изъ казенной бумаги дѣлалъ тетрадь для своего сынишки, осталось неизвѣстнымъ. Стуловъ отгремѣлъ и ушелъ.
