Въ комнатахъ носилась пыль, было душно. Продкомцы громко разговаривали между собой, и никто ничего не дѣлалъ. Какая-то дѣвица помѣшивала чай ложечкой въ стаканѣ и читала Горькаго.
Другая чистила ногти. Молодой человѣкъ за столомъ ловилъ муху, садившуюся на его книгу; его визави надувалъ щеки и билъ себя ладонями по лицу. На небольшомъ столикѣ въ углу, около поломаннаго зерцала, стоялъ ведерный кипѣвшій самоваръ. Къ нему подходили, наливали чай, и брали сахаръ изъ сѣраго большого тючка.
— Вамъ что, товарищъ? — спросилъ молодой курчавый брюнетъ, сидѣвшій поближе. На столѣ передъ нимъ лежала большая раскрытая конторская книга. На ней стоялъ пустой стаканъ и фунтикъ съ леденцами. Брюнетъ сидѣлъ, сильно откинувшись назадъ и засунувъ пальцы въ карманы жилета. Отъ выпитаго чая, на лбу и на носу блестѣли капельки пота.
— Мы пришли узнать, нельзя ли по карточкамъ получить, — сказалъ Андрей.
— Кушъ, къ вамъ! — крикнулъ брюнетъ и взялъ леденецъ.
Къ намъ направился мужчина, ходившій между столами и разговаривавшій со служащими. Лѣтъ ему было подъ сорокъ;
совсѣмъ лысая голова походила на куриное яйцо, тупымъ концомъ кверху; только на шеѣ и на вискахъ вился тонкій пушокъ.
Лицо было желтое, въ крупныхъ складкахъ, и исходило скорѣе на плохо прилаженную маску. Вся фигура производила впечатлѣніе преждевременной старости и дряблости. Молодо выглядѣли только губы: крупныя, сочныя, красныя.
— Вамъ что угодно?
— Да, вотъ, мы пришли узнать — нельзя-ли чего-нибудь по карточкамъ получить.
— Ничего нельзя.
— Какъ же такъ? Мы люди пріѣзжіе, у меня двое сыновей, у нихъ ничего нѣтъ, а зима идетъ.
Послѣ долгаго торга Андрею было обѣщано полъ-пуда муки.
— А, вы кто? — спросилъ меня глава Продкома.
— Я изъ плѣна пріѣхалъ, ничего нѣтъ, не во что одѣться.
— Къ сожалѣнію, ничего не могу вамъ дать. Есть вотъ только набрюшники и портянки.
— Кромѣ того, я бы хотѣлъ сахару и муки.
— Сахару и муки? — протянулъ товарищъ Кушъ, — сахару и муки нѣтъ совсѣмъ.
Я посмотрѣлъ на его золотую цѣпочку, на фунтъ съ леденцами, на тючокъ съ сахаромъ. Молодая дѣвица, читавшая Горькаго, говорила въ это время молодому брюнету, качавшемуся отъ избытка благополучія на стулѣ:
— Попросила я десять аршинъ чернаго сукна, а мнѣ выдали сѣраго; я еще разъ, для бабушки; выдали чернаго, и сѣрое ставили.
— Мнѣ по запискѣ сначала женскіе ботинки выдали; я ихъ матери оставилъ, а мнѣ Саша другой талонъ написалъ; выдали крѣпкіе американскіе штиблеты.
И разсказывавшій вытягивалъ ноги въ дорогихъ желтыхъ башмакахъ. Товарищъ Кушъ внимательно наблюдалъ за мной.
Онъ видѣлъ, что я все вижу и все слышу. Но кожная складчатая маска на его лицѣ была совершенно неподвижна. Изрѣдка только шевелились морщины у рта. На короткій мигъ глаза загорались непримиримой ненавистью и тухли. Я почувствовалъ, что говорить дальше — значитъ еще больше унизиться.
На прощаніе, мы еще разъ обмѣнялись взглядами: они столкнулись, какъ двѣ тяжелыя глыбы, какъ двѣ непримиримыя силы.
Обожженный этой безпричинной ненавистью, я быстро повернулся и вышелъ.
Мы завернули въ паркъ; молча посидѣли и пошли домой. Я шелъ и старался понять, въ чемъ дѣло. Почему для простого матроса мы оказались пріемлемы, а въ Продкомѣ на насъ взглянули, какъ на враговъ?
— Да, не понравились мы Кушу, — сказалъ Андрей.
— А, почему? Были у матроса, онъ — товарищъ, мы — товарищи....
— Матросъ, братъ, дѣло другое....
Но въ чемъ было дѣло— Андрей такъ и не объяснилъ.
Проходя, мы остановились передъ витриной фотографа. Она была живымъ отраженіемъ эпохи.
Двое молодыхъ людей, въ сногсшибательныхъ френчахъ занимали центральное мѣсто въ витринѣ. Они стояли, обнявши одинъ другого; у каждаго въ свободной рукѣ было по огромному нагану;
для большаго шика, въ полъ было воткнуто двѣ шашки.
Какой-то юноша въ роскошныхъ галифэ снялся за столикомъ съ пустыми бутылками; въ одной рукѣ онъ держалъ пустой стаканъ, въ другой наганъ, грозя имь ни въ чемъ неповинной посудѣ.
Нѣкто въ гусарскомъ ментикѣ и пожарной каскѣ цѣлился въ самый объективъ.
