Военный Комиссаріатъ, который казался мнѣ опаснѣйшимъ учрежденіемъ, на дѣлѣ вышелъ не такъ ужъ страшенъ. Онъ былъ раздѣленъ на отдѣлы — общій, снабженія и формированія, агитаціонно-просвѣтительный, мобилизаціонный, всеобщаго обученія. Но число отдѣловъ не было величиной постоянной; одни появлялись, другіе исчезали. Такъ, при мнѣ былъ вызванъ къ жизни Бордезеръ, что въ переводѣ на русскій означало борьба съ дезертирствомъ. Во главѣ каждаго отдѣла стоялъ завѣдующій; у завѣдующаго былъ дѣлопроизводитель, у дѣлопроизводителя писарь, одинъ или даже нѣсколько.
Кромѣ того, было еще два военныхъ руководителя или военрука — лица, не имѣвшія никакихъ опредѣленыхъ занятій, и оружейный смотритель, хранитель, такъ сказать, тауцкаго арсенала.
Возглавлялось учрежденіе двумя комиссарами-коммунистами, товарищемъ Стуловымъ и товарищемъ Блохинымъ.
Первое время я сидѣлъ тихо, присматривался, что дѣлается вокругъ. Мой шефъ, Спирохетовъ, никакой работы мнѣ не давалъ; онъ и безъ того имѣлъ дѣлопроизводителя и двухъ писарей, и, зачѣмъ понадобился еще третій — я не могъ понять.
Отъ нечего дѣлать, я перелистывалъ тощія дѣла, читалъ переписку и учился пришивать бумажки къ обложкѣ. Я всегда завидовалъ способности разбираться въ бумагахъ, умѣть поладить съ каждой изъ нихъ, куда-то дѣть ее, а потомъ сумѣть найти. Лично я на это былъ глубоко неспособенъ.
На обязанности моего шефа лежало снабженіе всѣмъ необходимымъ роты красноармейцевъ, находившейся въ Тауцахъ. Къ намъ, въ отдѣлъ, приходила масса лицъ съ самаго ранняго утра.
Чаще всего это были унылыя фигуры огородниковъ, мясниковъ, хлѣбопековъ, кожевниковъ.... Придя, такое лицо тоскливо піарилось у себя въ карманахъ, потомъ извлекало сѣрую бумажку съ кое-какъ нацарапанными каракулями и подавало ее со вздохомъ.
— Вчера, товарищъ, у меня по вашему приказанію, реквизировали сто качановъ капусты.
Реквизировалось все, — картофель, мясо, сѣно, солома, дрова, столы, телѣги... За забранное Спирохетовъ платилъ такъ, что владѣльцы поднимали вопль, какъ будто съ нихъ не только сдирали кожу, но и поливали еще кипяткомъ.
Вскорѣ послѣ моего поступленія на службу въ отдѣлъ пришла огородница-еврейка, у которой мой шефъ забралъ весь картофель. Она голосила на весь Военкомъ, плакала, била себя въ грудь, кричала о своемъ вдовьемъ положеніи, о своихъ дѣтяхъ, о зимѣ... Но Спирохетова людскія жалобы не трогали.
Онъ не былъ даже очень злымъ человѣкомъ. Онъ имѣлъ одну слабость: реквизировать; это было его самое любимое слово; онъ его спрягалъ во всѣхъ временахъ и наклоненіяхъ. Мебель для отдѣла онъ набралъ въ городѣ. Для себя лично онъ досталъ огромный письменный столъ, для своихъ подчиненныхъ — удивительную смѣсь эпохъ и стилей. Часто въ серединѣ занятій онъ уходилъ въ городъ, говоря:
— Если придетъ тов. Стуловъ, скажите, что я пошелъ въ городъ посмотрѣть одинъ столикъ.
Полетѣли дни за днями.
Занятія начинались въ 9 часовъ. Къ этому часу служащіе старались попасть въ Комиссаріатъ. Но у однихъ совсѣмъ не было часовъ, а у другихъ они ходили невѣрно, у третьихъ были болѣе важныя дѣла въ городѣ — покупка дровъ, добываніе муки и прочаго, необходимаго для жизни. Комиссары приходили, какъ имъ вздумается. Товарищъ Стуловъ являлся иногда даже въ 8 часовъ утра, а иногда лишь подъ самый конецъ занятій. Его коллега — Блохинъ занималъ свое мѣсто къ одиннадцати.
Мѣстные жители утверждали, что настоящая фамилія Стулова была Стуло, и онъ только во время большевистскаго переворота прибавилъ себѣ окончаніе «въ». Волосы у него были густые, курчавые, какъ у негра, но цвѣта грязнаго льна; лицо — слегка тронутое оспой, лобъ — сильно скошенный; глаза — маленькіе и круглые, какъ двѣ горошины. Въ теплое время Стуловъ ходилъ во френчѣ и съ морскимъ кортикомъ. Иногда же онъ являлся сплошь увѣшанный оружіемъ: за поясомъ двѣ бомбы, сбоку германскій палашъ, въ рукахъ небольшой карабинъ. Когда настали холода, на немъ появилась роскошная котиковая шуба и такая же шапка.
