Мѣсяца два спустя послѣ моего поступленія на службу, я дежурилъ по комиссаріату. Всѣ уже разошлись, и я читалъ «Записки Пиквиккскаго клуба». Вдругъ дверь распахнулась и вошла молодая женщина, красивая, заплаканная, хорошо одѣтая.
— Алексѣй Григорьичъ здѣсь? — спросила она.
— Кто? — не понялъ я.
— Товарищъ Стуловъ.
— Онъ былъ и ушелъ.
— Скажите... — тутъ пришедшая замялась, — онъ въ какомъ видѣ былъ?
Я опять ничего не понялъ.
— Ну, отъ него не пахло, онъ не былъ пьянъ?
— Кажется, нѣтъ.
— Ему привезли сегодня самогонку, и онъ исчезъ съ самаго утра.
Женщина ушла; она быстро побѣжала по улицѣ, на ходу утирая слезы. Послѣ нея въ комнатѣ остался запахъ духовъ и пудры.
— У васъ кто-то былъ? — спросилъ явившійся съ метлой сторожъ-красноармеецъ.
Я разсказалъ про странный визитъ.
— Это жена Стулова. Онъ, какъ получитъ съ уѣзда самогонку отъ волостныхъ комиссаровъ, такъ и начинаетъ пьянствовать и съ послѣдними дѣвками хороводиться. А жена его по городу бѣгаетъ, ищетъ. Она-то изъ хорошей семьи, у нихъ тутъ было подъ городомъ 800 десятинъ. Мужъ до войны незадолго умеръ. Осталась вдова одна. А когда большевики наступили, то вдову одинъ чекистъ дюже обидѣлъ. Всѣ знали и всѣ молчали. Только одинъ, значитъ, Стуловъ на защиту вдовы и всталъ. А потомъ они и поженились.
Всякая бумажка, вылетавшая изъ комиссаріата на свѣтъ Божій, составлялась и переписывалась писаремъ. Затѣмъ ее подписывалъ дѣлопроизводитель, послѣ него — завѣдующій отдѣломъ, потомъ — военрукъ, и на самомъ верху красовалась подпись комиссара.
Мы всѣ старались провести какъ-нибудь время до 3-хъ часовъ — конца нашихъ занятій. Если же не было дѣла, то дѣлали видъ, что что-то дѣлается.
Надъ головой шефа общаго отдѣла висѣли часы; если кому-нибудь надо было ускорить время выхода, тотъ вставалъ на стулъ и переводилъ стрѣлки, при молчаливомъ одобреніи остальныхъ.
Товарищъ Стуловъ, который при всѣхъ своихъ государственныхъ способностяхъ не умѣлъ разбираться въ циферблатѣ, нѣсколько разъ удивлялся черезъ-чуръ скорому темпу времени, но сообразить, въ чемъ дѣло, не могъ.
Подъ этими часами была надпись, сдѣланная на картонѣ славянской вязью: «Рукопожатія отмѣняются».
Но, несмотря на это, рукопожатій было больше, чѣмъ раньше:
при всеобщемъ равенствѣ, шефамъ нельзя было не подать руки подчиненному, а подчиненному не принять. Та же публика, которая являлась въ комиссаріатъ по дѣламъ, совала лапы прежде всякаго разговора. Какихъ только лапъ ни приходилось пожимать...
* * *
Спирохетовъ скоро замѣтилъ мою совершенную неспособность къ канцелярскому дѣлу.
Но вмѣсто того, чтобы быть уволеннымъ, я получилъ повышеніе. Онъ сдѣлалъ меня своимъ помощникомъ и далъ въ мое распоряженіе двухъ человѣкъ: Щепку и Кавычку. Щепка былъ бѣженецъ, до войны служилъ бургомистромъ въ маленькомъ городкѣ подъ Варшавой. Онъ былъ хилый, тонкій, блѣдный и походилъ скорѣе на щепочку; доброты же былъ бездонной и характера самаго уживчиваго и благожелательнаго. Канцелярію Щепка зналъ великолѣпно.
Кавычка была некончившая московская медичка. У нея былъ фарфоровый цвѣтъ лица и прекрасные рыжіе волосы.
— Въ канцеляріи вы мало понимаете, — объяснилъ шефъ мое повышеніе, — а эти двое дѣло хорошо знаютъ и васъ не подведутъ. Сидите и подписывайте, что вамъ будутъ давать.
Я пересѣлъ на новое мѣсто. Правилъ я своими подчиненными кротко и благостно, во всемъ слушаясь совѣтовъ и наставленій Щепки. Работы было немного. За день, къ столу, за которымъ мы сидѣли втроемъ, подходило всего 10-12 человѣкъ; подходившіе спрашивали:
— Гдѣ тутъ, товарищъ, въ добровольцы подписываются?
На что товарищъ бывшій бургомистръ отвѣчалъ:
— Здѣсь. Вы въ добровольцы желаете?
— Да ужъ запишите, товарищъ. Хлѣбъ мы собрали, обмолотить и безъ меня могутъ. Зиму прослужу — все больше хлѣба дома останется.
Кавычка записывала въ книгу имя, фамилію и все то, что сообщалъ о себѣ явившійся. Обязательство прослужить Совѣтской власти 6 мѣсяцевъ, грамотные подписывали, неграмотнымъ Кавычка показывала, гдѣ поставить три креста. Потомъ писалась бумажка командиру мѣстной роты; съ ней вновь испеченный доброволецъ являлся по начальству.
Добровольцевъ изъ крестьянъ было мало. Больше являлись люди съ развязными манерами и умными словами, дававшіе понять, что они не лыкомъ шиты. Отъ нѣкоторыхъ сильно отдавало тюрьмой, если не каторгой. Многіе, безъ сомнѣнія, записывались подъ чужой фамиліей.
