Онъ и она радостно обнимались. На немъ былъ уланскій мундиръ, офицерское снаряженіе и прекрасныя рейтузы. За поясомъ было заткнуто двѣ бомбы; на одномъ боку висѣлъ топоръ, на другомъ кавалергардскій палашъ. На головѣ красовалась судейская треуголка. Подруга стояла скромно держа опущенныя руки дощечкой. Поверхъ рубашки на ней было слегка передѣланное кружевное combinaison. Combinaison было короткое и несмотря на небрежно наброшенное великолѣпное манто, ясно вырисовывались могучіе пилястры до самаго мѣста ихъ встрѣчи. Пышная бумажная роза украшала богатѣйшую грудь волшебницы.
Въ самомъ низу была снята группа съ флагами, двумя пулеметами и повозкой краснаго креста.
Въ общемъ на витринѣ я насчиталъ семь нагановъ, три маузера, четыре бомбы, одинъ кортикъ, десять шашекъ и два кинжала, не считая пулеметовъ. Короче, зовъ «долой войну» заставилъ всѣхъ вороужиться; по крайней мѣрѣ, тѣхъ, кто ходилъ къ фотографу сниматься.
— Ну, какъ дѣла, Андрей? — спросила его жена, когда мы вернулись домой. Онъ разсказалъ ей наши похожденія.
— Будьте осторожнѣе въ Продкомѣ. Про Куша говорятъ, что у него въ Минскѣ былъ питейный домъ. Теперь онъ заядлый коммунистъ и часто ѣздитъ въ Москву. Хвастается, что Склянскій его родственникъ. Бывшій предсѣдатель земской Управы поспорилъ съ нимъ изъ-за пайка; предсѣдателя послѣ этого арестовали и за недѣлю до вашего пріѣзда разстрѣляли въ Москвѣ, какъ контръ-революціонера. Говорятъ, что это дѣло рукъ Куша.
Отъ частыхъ хожденій на базаръ мой бумажникъ быстро тощалъ. Въ городѣ лавки закрывались одна за другой: товары выходили, новыхъ не было; вмѣстѣ съ тѣмъ и возовъ на базарѣ появлялось все меньше и меньше. Жизнь дорожала. Я началъ подумывать о службѣ. Сидя однажды съ Андреемъ на скамейкѣ за воротами, мы увидѣли проходившаго мимо мужчину съ сѣдоватой бородкой.
— Пане Фронкъ, — окликнулъ его Андрей.
Человѣкъ остановился и поглядѣлъ на насъ.
— Пане Тикъ, пане Корсакъ!
Это былъ нашъ сослуживецъ по Варшавѣ. Пошли разговоры.
— Что вы дѣлаете? — спросилъ Фронкъ.
— Ничего; думаемъ только, что дальше дѣлать.
— Деньги, видно, есть.
— Какое!.. У меня — ни гроша, у Валеріана было немного, да и то на исходѣ... А вы гдѣ?
— Жду пока отправятъ въ Польшу; временно служу въ военномъ Комиссаріатѣ. Ничего не подѣлаешь. По крайности хоть паекъ даютъ.
— Не плохо.
— Можетъ быть, изъ васъ кто-нибудь на службу хочетъ, скажите мнѣ, — я съ шефомъ въ хорошихъ отношеніяхъ, поговорю съ нимъ; онъ устроитъ.
— Коммунистъ?
— Какой тамъ коммунистъ. Бывшій военный чиновникъ; его большевики мобилизовали.
— Я-то нѣтъ, — отвѣтилъ, подумавъ Андрей, — а ты какъ Валеріанъ?
Я задумался. Деньги были на исходѣ. Найти другое мѣсто — было немыслимо; все уже было націонализировано, всѣ нуждались въ заработкѣ.
— А какая тамъ служба? — спросилъ я.
— Да никакой нѣтъ; будете писаремъ, станете бумаги переписывать.
Фронкъ распрощался и ушелъ. Прошло еще двѣ недѣли; ничего не нашлось. Сила вещей не была на моей сторонѣ. Мои раздумья кончились тѣмъ, что я сдался.
Въ одно сентябрьское утро я съ Фронкомъ пришелъ въ Военкомъ, онъ же и Военный Комиссаріатъ. Помѣщался Военкомъ недалеко отъ насъ, у мостика черезъ оврагъ, въ нижнемъ этажѣ большого кирпичнаго дома; верхъ занимало казначейство.
Не безъ страха я переступилъ порогъ Комиссаріата. Онъ представлялся мнѣ осинымъ гнѣздомъ. Первая комната, куда мы вошли, походила скорѣе на мусорную яму, чѣмъ на жилище. Окна были закрыты; на полу валялись скомканныя бумажки и окурки.
Облакомъ носился табачный дымъ; пахло махоркой. За столами самыхъ разнообразныхъ фасоновъ уже сидѣли служащіе. Всѣ были одѣты въ костюмы защитнаго цвѣта; у одного виднѣлась въ петлицѣ георгіевская ленточка. Было нѣсколько женщинъ. На насъ никто не обратилъ вниманія.
Фронкъ поздоровался кое съ кѣмъ и посадилъ меня за свой столикъ; подъ его диктовку, я написалъ прошеніе на имя «товарища завѣдующаго отдѣломъ снабженія тауцкаго военнаго комиссаріата».
Взявъ бумагу, Фронкъ куда-то исчезъ. Вернулся онъ въ сопровожденіи какого-то новаго человѣка, лѣтъ 25. Это былъ завѣдующій отдѣломъ снабженія, бывшій военный чиновникъ.
Онъ принялъ меня къ себѣ, въ качествѣ писаря, съ жалованіемъ 325 рублей и еще паекъ, состоявшій изъ пуда муки и двухъ фунтовъ сахара. Такъ началась моя служба у большевиковъ.
