Дѣло оказалось въ слѣдующемъ: въ десяти верстахъ отъ Тауцъ была небольшая деревушка. Недалеко отъ нея — мельница. Двѣ недѣли тому назадъ мельника нашли убитымъ. Власти переполошились. Пошло слѣдствіе. Въ деревню прислали собакъ изъ Москвы, кавалерію изъ Могилева, взводъ особаго назначенія и всю чеку изъ Тауцъ. Обыскали всю деревню. Но виновныхъ не нашли.
— Кто убилъ мельника — Богъ его знаетъ. Можетъ быть и крестьяне, можетъ и нѣтъ. Ростовщикъ онъ былъ. Деньги и рожь давалъ подъ громадные проценты. Вездѣ ходили слухи, что у него много разнаго добра, а народу темнаго теперь много бродитъ.
Могли услышать, что у мельника деньги есть — и убили его.
Только убійцъ сыскать не могутъ. Войска въ деревню на постой поставили, двѣ недѣли населеніе изъ избъ не выпускали, пахать и сѣять запретили; сколько эта орда большевистская коровъ и барановъ на довольствіе перерѣзала... Раззоръ одинъ... Но только виноватыхъ не могли найти. Тогда, значитъ, Элькинъ въ Москву телеграфировалъ; оттуда приказъ — арестовать всю деревню.
Вотъ и арестовали.
Въ городѣ пришлось пройти мимо Тауцкаго арестнаго дома.
Онъ былъ весь окруженъ карауломъ. Во дворѣ стоялъ пулеметъ.
Караульные были изъ мѣстной роты, среди нихъ у меня было много знакомыхъ, и меня безъ труда пропустили посмотрѣть, какъ устроились арестованные. Арестный домъ былъ невеликъ — двѣ камеры побольше и одна поменьше. Всего могло помѣститься человѣкъ 40, отъ силы — 50-60. Теперь же туда загнали 325 человѣкъ. Мужчины, женщины, дѣти — всѣ помѣщались вмѣстѣ.
Тѣснота и духота были невозможныя.
Каждый день на дворѣ появлялись тов. Давидъ, Комлевъ, Элькинъ и пріѣхавшіе изъ Москвы элегантно-одѣтые люди съ безпокойными глазами, золотыми часами и въ пальто англійскаго покроя.
Допрашивали безъ конца. Просидѣли мужики такимъ образомъ 16
дней. Пять человѣкъ умерло отъ тифа, восемь дѣтей отъ дизентеріи;
появился дифтеритъ, скарлатина. Одна баба родила. Докторъ, лечившій арестованныхъ, сбился съ ногъ, заразился и захворалъ самъ дифтеритомъ въ тяжелой формѣ. Чтобы вынудить сознаніе, арестованныхъ не выпускали изъ камеръ; мужчины и женщины на виду у всѣхъ отправляли свои естественныя нужды. Драгоцѣнное время пашни и посѣва проходило. А виновныхъ все не было.
Наконецъ, они нашлись. Какъ и предполагалъ Элькинъ, — ихъ было 5 человѣкъ. Послѣ признанія состоялся судъ — скорый и немилостивый — всѣ были приговорены къ смертной казни.
Мѣстная рота и взводъ особаго назначенія на-отрѣзъ отказались отъ приведенія въ исполненіе смертнаго приговора. Эту обязанность взялъ на себя Элькинъ и недавно появившійся въ городѣ парикмахеръ.
— Буду я еще мужикамъ въ зубы смотрѣть, — говорилъ парикмахеръ, — сами въ деревнѣ жрутъ до-сыта, а везти въ городъ не хотятъ....
Осужденныхъ на зарѣ вывели въ поле. Каждый вырылъ для себя яму. Затѣмъ Элькинъ и парикмахеръ разнесли крестьянскіе черепа наганами.
Я часто ходилъ къ этимъ желтымъ холмикамъ, которые появились недалеко въ сторонѣ отъ Могилевскаго шоссе, садился на пень и думалъ, самъ не знаю о чемъ.
Однажды я встрѣтилъ на этихъ могилахъ завѣдующаго всеобучемъ.
— Бываете здѣсь?
— Бываю.
— И я. Не пройдешь мимо. Сами ноги несутъ сюда. Помолчали.
— Какъ непонятно, — сказалъ я, — никого не пощадили изъ виновныхъ.
— Вы думаете, что они были убійцы?
— Они сами сознались.
— Э, да вы ничего не знаете. А я вѣдь здѣшній житель; мой отецъ изъ этой деревни родомъ; тамъ у насъ и дядья, и кумовья, и сватья. И мы хорошо знаемъ, что не эти, — и онъ указалъ на могилы, — убили мельника. Былъ приказъ — найти виновныхъ.
Мужикамъ еще въ деревнѣ двѣ недѣли не позволили работать. Да тутъ продержали 16 дней. И еще обѣщали держать. А пахать, да сѣять надо, чтобы съ голоду не помереть. Мужички и составили совѣтъ — назначить виновныхъ, чтобы всѣмъ не пропасть. И назначили. Мой двоюродный братъ попалъ. И Давидка и Элькинъ знаютъ, что казнили неповинныхъ....
* * *
Однажды, въ концѣ апрѣля, идя на службу въ свой Сорнавозъ, я проходилъ мимо военнаго комиссаріата. Всѣ служащіе стояли на крыльцѣ и галдѣли. Многіе изъ нихъ были воружены винтовками.
Я подвернулъ къ нимъ узнать, въ чемъ дѣло. На послѣдней ступенькѣ стоялъ товарищъ Элькинъ, синій съ перепугу, съ гвоздями вмѣсто глазъ; онъ весь зыбился отъ волненія. Онъ воткнулъ въ меня свои гвозди и снова быстро ихъ выдернулъ: мы другъ друга прекрасно знали, но не были въ бонжурахъ и не разговаривали.
— Что у васъ такое? — спросилъ я у завѣдующаго всеобучемъ.
