Изъ-за боязни зеленыхъ ввели военное положеніе. Всѣ должны были забираться домой спозаранокъ. Запоздавшихъ комендантъ ругалъ на полъ-города. Стало еще тоскливѣе.
Въ серединѣ мая мобилизація дошла и до меня. Я явился въ военкомъ.
— На что-нибудь жалуетесь? — спросилъ докторъ.
— Рука раненая.
Докторъ осмотрѣлъ ее.
— Чистая, товарищъ Элькинъ? — спросилъ онъ комиссара, — видите рука правая, сильно согнутая, рубецъ очень болѣзненный.
— Ну, что жъ, — согласился Элькинъ.
Мнѣ дали чистую. Получивъ бумажку о полной негодности къ военной службѣ, я задумался, что дѣлать дальше.
Во-первыхъ, меня сильно безпокоила рука, и я дѣйствовалъ ею уже съ большимъ трудомъ; уроковъ стало меньше, а Сорнавозъ прокормить служащихъ не могъ, за исключеніемъ Красина, разумѣется, и, наконецъ, я весь обносился. На мою просьбу о сукнѣ продкомъ выдалъ одинъ аршинъ полосатаго сатина.
И то, что ничего нельзя было достать, ни хлѣба, ни пуговицъ, ни нитокъ, ни обуви, и то, что моя комната могла быть въ любую минуту реквизирована, создавало особое, странное настроеніе, похожее на отвращеніе къ жизни, а особенно къ коммунизму.
Въ жизнь вошло мертвое начало. Все было, какъ и раньше: распускались деревья, цвѣли сады, грѣло солнце. Но чего-то не было, словно изъ пространства отъ неба до земли выкачали воздухъ.
Поблекшіе и похудѣвшіе за зиму люди, равнодушные и тоскливые, искали только хлѣба и картофеля. Тысячи новыхъ неуклюжихъ правилъ оплели человѣческую жизнь; они уничтожали личный починъ, убивали трудъ и вели за собой голодъ, страшный и неотвратимый голодъ. Слѣдующая зима казалась еще страшнѣе прошедшей.
Сѣмянъ не было; картофель почти весь поѣли, лошадей мобилизовали; совѣтскіе люди ходили по домамъ и записывали, какая у кого семья и кто сколько засѣялъ. Никто не зналъ, для чего это дѣлается и, поэтому, кто и могъ бы вспахать побольше — воздерживались изъ-за боязни реквизицій осенью; такъ сдѣлалъ и Брумъ со своимъ огородомъ, такъ сдѣлалъ мой хозяинъ, такъ сдѣлали почти всѣ.
Сама явилась мысль — уйти туда, гдѣ люди живутъ свободно, гдѣ носятъ штаны изъ сукна, а не изъ сатина, гдѣ есть хлѣбъ, гдѣ воры, канальи и прохвосты сидятъ по тюрьмамъ. Но уйти казалось невозможнымъ. Кромѣ того, надо было подумать и о рукѣ.
На мое счастье появилась въ Тауцахъ больничная касса. Я получилъ оттуда на леченіе 2000 рублей, въ Сорнавозѣ мнѣ дали отпускъ — «впредь до выздоровленія», и я рѣшилъ поѣхать въ Могилевъ показаться хирургу.
Въ теплый майскій вечеръ я выѣхалъ изъ Тауцъ на древней, прародительской балагулѣ. Двигала ее четверка тощихъ, точно склеенныхъ вмѣстѣ лошадей, а правилъ ими еврей съ длинной сѣдой бородой, похожій на ветхозавѣтнаго патріарха. Пассажировъ подъ парусиновымъ сводомъ балагулы оказалось всего трое — я и двое землемѣровъ. Ъхали мы съ такой быстротой, что на могилевскомъ шоссе нѣсколько пѣшеходовъ успѣли насъ догнать, перегнать и далеко пройти впередъ. Иногда же лошади просто останавливались, мотали хвостами и переступали съ ноги на ногу.
— Овса нѣтъ. Даже и сѣно не всякій день ѣдятъ, больше солому.... Силы-то и нѣтъ, — говорилъ еврей.
— Падутъ такъ кони, — сказалъ одинъ землемѣръ.
— Они падутъ, и я паду — отвѣтилъ возница, — только ими и живу...
Въ соломѣ на днѣ балагулы оказалась прорва блохъ Мы не успѣвали почесываться. Но, наконецъ, блохи напились и успокоились. Задремали и мы.
— Стой, кто ѣдетъ? — вдругъ раздался чей-то голосъ.
Я выглянулъ изъ-подъ свода; небо было въ звѣздахъ, недалеко отъ дороги горѣлъ костеръ, у лошадиныхъ мордъ виднѣлись неясныя фигуры. Звякнуло желѣзо винтовокъ.
— Выходите-ка, товарищи.
Мы вылѣзли. Было темно, пахло лугомъ, въ лѣсу кто-то ухалъ.
Двое съ винтовками встали около насъ и повели къ костру.
По пути насъ окружило еще человѣкъ пять.
— Документы ваши? Я порылся и досталъ докторское свидѣтельство: предъявитель сего, имярекъ, вслѣдствіе раненія... нуждается въ операціи, — и отпускъ изъ Совнархоза: предъявитель сего, имярекъ, отправляется въ Мотилевъ на предметъ производства операціи....
Бумаги мои прочелъ парень, лѣтъ 26-28, съ бойкимъ, острымъ лицомъ. Кончивъ чтеніе, онъ сложилъ ихъ и отдалъ мнѣ.
— Это безобидный человѣкъ, я его знаю, — сказалъ онъ другимъ.
Землемѣровъ тоже отпустили съ миромъ. Ни денегъ, ни нашихъ чемодановъ не тронули.
— Прощенія просимъ за безпокойство, — сказалъ на прощаніе тотъ, кто читалъ наши документы, — мирныхъ людей мы не трогаемъ, коммунистовъ ищемъ...
Поѣхали дальше.
