— Исторія съ географіей: ночью пришла телеграмма — въ Гомелѣ взбунтовались войска. Теперь нашихъ коммунистовъ и сочувствующихъ посылаютъ туда усмирять возставшихъ. Да никто не хочетъ: одинъ боленъ, у другого дѣла, у третьяго — семья. А отправить приказано всѣхъ.
Я вошелъ въ коммиссаріатъ. Тамъ все шло вверхъ дномъ.
Казначей запиралъ свой ящикъ. Завѣдующій мобилизаціоннымъ отдѣломъ, старый, изъѣденный молью капитанъ, изъ сочувствующихъ, дрожащей рукой связывалъ веревочкой дѣла. На столахъ валялись патроны, у стѣны стояло штукъ 30 винтовокъ.
За письменнымъ столикомъ, съ отвращеніемъ глядя на оружіе, сидѣлъ завѣдующій продкомомъ товарищъ Кушъ; онъ вытиралъ проступавшій на лысой головѣ потъ, губы дрожали и, когда падали патроны, онъ подпрыгивалъ на стулѣ.
— Осторожнѣе, товарищи, можетъ выстрѣлить....
Какъ коммунистъ, Кушъ тоже долженъ былъ отправиться въ походъ.
— Товарищъ Трясинъ, — сказалъ всеобучу появившійся Элькинъ, — вы тутъ раздайте оружіе, а я пойду проститься къ женѣ...
— Не могу я этого сдѣлать. Ваши коммунисты меня не послушаютъ. Вотъ товарищъ Кушъ тоже говоритъ, что онъ боленъ и не можетъ идти.
— Я, товарищъ Трясинъ, не могу ходить, я буду полезнѣе въ Продкомѣ....
— Оно, конечно, легче въ Продоволкѣ сидѣть, да воровать, — кто-то громко замѣтилъ въ толпѣ.
Кушъ смолчалъ.
Наконецъ, смобилизовавъ рать человѣкъ въ семьдесятъ, коммунисты двинулись по талому снѣгу въ Могилевъ.
Вечеромъ мой хозяинъ говорилъ:
— А коммунисты назадъ вернулись. Прошли верстъ десять — телеграмма: вернуться обратно, возстаніе подавлено.
То, что произошло въ Гомелѣ, Совѣтскія газеты представили въ обычномъ видѣ:
Благодаря контръ-революціонной пропагандѣ воинскія части, стоявшія въ Гомелѣ, захватили коммиссаровъ и съ возмутительными криками (читай — долой большевиковъ) вышли на улицу.
Но, благодаря революціонно-настроеннымъ частямъ (читай — чека и китайцы), мятежъ былъ подавленъ. Виновные просили прощенія и выдали зачинщиковъ.
Возникъ процессъ. Судила и рядила могилевская чека. Что творилось на этомъ Шемякиномъ судьбищѣ, — никто не зналъ.
Извѣстнымъ сталъ только приговоръ — 27 человѣкъ было осуждено на смертную казнь. Потомъ все какъ-то заглохло.
Однажды, послѣ Пасхи, когда я возвращался съ поля домой, меня обогнала небольшая таратайка. Въ ней сидѣлъ знакомый огородникъ. Онъ подсадилъ меня.
— Откуда, Лаврентій Григоричъ?
— Съ Могилева, у племянника былъ; мобилизованъ онъ, въ мѣстной ротѣ тамъ служитъ. Да, Господи, если бы я зналъ, такъ и не ѣздилъ бы къ нему.
— Что такъ?
— Осужденныхъ недавно казнили. А онъ въ это время въ караулѣ былъ, и потомъ къ мѣсту разстрѣла ихъ провожалъ. Такой страхъ, такой страхъ.... Племяшъ мой сомлѣлъ даже, и теперь умомъ словно бы разстроенъ....
И то, что разсказалъ племянникъ, дѣйствительно, выходило изъ ряда обыкновенной человѣческой жестокости.
Когда только стали гаснуть звѣзды, въ тюрьму явился отрядъ чекистовъ. Всѣхъ подсудимыхъ вывели изъ подваловъ, окружили кольцомъ и повели въ поле. За чекистами слѣдовалъ караулъ и повозка съ лопатами и пулеметомъ. Остановились въ крутомъ логѣ. Церемоніймейстеры изъ чрезвычайки раздѣлили всѣхъ осужденныхъ на три группы и раздѣли ихъ до-гола. Затѣмъ каждую группу заставили вырыть братскую могилу и встать немного впереди самой ямы. Осужденныхъ разстрѣливали партіями, по девяти человѣкъ, изъ пулемета. Пулеметчикомъ былъ Волинъ.
Особые любители стрѣляли изъ нагановъ и винтовокъ. Нѣкоторые даже подходили къ тѣламъ провѣрить свою мѣткость и полюбоваться на дѣйствіе пулеметнаго огня, который превращалъ грудь въ кровавый пузырь.
Выпустивъ часть ленты, Волинъ прекращалъ стрѣльбу, подходилъ и глядѣлъ, нѣтъ-ли еще живыхъ. Ихъ онъ добивалъ изъ револьвера.
Съ послѣдней группой случился казусъ: когда ихъ разстрѣляли и стали уже закапывать, вдругъ одно тѣло зашевелилось.
— Братцы, пощадите, не убивайте, — хрипѣлъ несчастный.
Но братцы закопали его живьемъ.
— Тутъ-то мой племянникъ и обомлѣлъ, и до сихъ поръ въ себя какъ-то не приходитъ, — докончилъ огородникъ.
Мы замолчали. Таратайка громыхала, лошадь перебирала ногами, а съ запада, отъ заходящаго солнца, струился кровавый свѣтъ. Все было въ крови: облака, поля, лѣса и мы сами. И отъ крови, казалось, никуда нельзя было уйти.
Вскорѣ послѣ этихъ казней, когда тауцкіе сады зацвѣли и робкая зеленая трава начала одѣвать холмики у Могилевскаго шоссе, бывшій секретарь, развертывая бумажку съ корочкой хлѣба, — его завтракъ, сказалъ мнѣ:
