— Много зеленыхъ теперь, — говорилъ возница, каждый разъ почти останавливаютъ. Я ужъ привыкъ, да, кромѣ большевиковъ, никого не трогаютъ. А тѣ на ночь выѣзжать не рѣшаются.
На зарѣ балагула остановилась у корчмы, въ началѣ длинной деревни. Половина пути была сдѣлана. Возница подвѣсилъ конямъ торбу съ сѣчкой и вошелъ въ избу. Слѣдомъ за нимъ и мы.
Хозяинъ корчмы предложилъ намъ поставить самоваръ. Мы приняли предложеніе. Спутники мои въ ожиданіи чая улеглись на скамейки, а я вышелъ во дворъ. Широкій Екатерининскій трактъ, обсаженный громадными липами, змѣясь, уходилъ вдаль. На лугахъ блестѣла роса. Невспаханныя поля щетинились отъ прошлогодней соломы.
Во дворѣ стоялъ какой-то обозъ; возницы поили лошадей и запрягали. Было свѣжо.
Недалеко отъ корчмы, у дороги, стоялъ высокій полузасохшій тополь. На верхнемъ суку висѣло старое колесо, а ниже, цѣпляясь за вѣтки, какія-то палки и тряпки. Вышелъ хозяинъ. Онъ вынесъ самоваръ, налилъ воды, зажегъ лучину, бросилъ ее въ трубу, насыпалъ углей и сѣлъ рядомъ на лавочку.
— На колесо смотрите? — спросилъ онъ.
— Не могу понять, какъ оно очутилось тамъ.
— Раньше аисты жили у насъ на этомъ деревѣ. Каждый Божій годъ прилетали и дѣтей выводили на этомъ тополѣ. А прошлой весной красногвардейцевъ сюда нанесло. Понимаете — рыла разбойничьи, ничего святого нѣтъ. Потребовали корма для коней. Я пошелъ въ ригу, слышу выстрѣлъ. Прибѣжалъ, — а это какой-то разбойникъ самку убилъ. Она въ это время на гнѣздѣ сидѣла; вывернулась она послѣ выстрѣла изъ гнѣзда, шею опустила, изъ клюва кровь закапала. Въ ту же минуту и аистъ прилетѣлъ. Увидѣлъ самку — сначала видно понять не могъ, въ чемъ дѣло. Заходилъ около нея: крыломъ тронетъ, клювомъ по тѣлу водитъ, голову ей поднялъ. Какъ будто бы помочь хотѣлъ; на верхъ взлетитъ, на низъ спрыгнетъ. И щелкаетъ что-то по своему, да жалобно, безпокойно такъ. А затѣмъ видно понялъ все, и ума какъ бы рѣшился.
Забрался на самое гнѣздо, дѣтенышей вышвырнулъ, самку тоже, она ниже на вѣткахъ повисла, палки, прутья, все изъ гнѣзда полетѣло. И улетѣлъ. А потомъ снова вернулся. Летаетъ надъ убитой и что-то щелкаетъ, и опять крыломъ ее трогаетъ, клювомъ водитъ. Съ мѣсяцъ такъ продолжалось.
На эту весну я полѣзъ на дерево и снова гнѣздо наладилъ.
Думалъ вернется, пару найдетъ, опять заживетъ. Дѣйствительно, прилетѣлъ, полеталъ вокругъ, на избу садился, а потомъ взялъ, вывернулъ гнѣздо и исчезъ. Съ тѣхъ поръ и не возвращался. А его вся деревня любила. Почетнымъ гостемъ былъ. Людей совсѣмъ не боялся. И при немъ порядокъ въ поляхъ былъ — ни змѣй, ни мышей. Косишь на лугу или жнешь, а онъ поблизости ходитъ. Каждую кочку долбанетъ, въ каждую нору слазаетъ. А теперь у насъ и змѣи пошли, и мыши...
Послѣ чая мы тронулись снова. День былъ прекрасный, радостный. Дорога шла то лѣсомъ, то полемъ. Въ бору золотились сосны и пахло смолой, по-низу стлался коверъ изъ влажнаго мха, съ полей и луговъ долеталъ горячій воздухъ, запахъ цвѣтовъ и трескъ кузнечиковъ. Въ полдень показался Могилевъ со своими церквами и густыми зелеными садами. Шажкомъ мы проѣхали предмѣстье и затарахтѣли по главной улицѣ — Днѣпровскому проспекту. На каждомъ шагу попадались вывѣски совѣтскихъ учрежденій. Нѣкоторые магазины были открыты; продавались, главнымъ образомъ, резиновые каблуки, зонтики, женскія шляпы, нитяныя перчатки и тому подобная дрянь. Въ съѣстныхъ лавкахъ виднѣлась клубника и земляника.
Было странное несоотвѣтствіе между основательно построенными домами, плохо одѣтой толпой, красивыми улицами и пустыми витринами большихъ магазиновъ. Городъ, какъ будто болѣлъ и хирѣлъ, покрывшись, вмѣсто болячекъ, вывѣсками безчисленныхъ совѣтскихъ учрежденій.
Балагула изъ Тауцъ останавливалась всегда у одной и той же гостинницы. Не измѣнила она своей привычки и на этотъ разъ.
Подъѣхавъ къ двухъэтажному зданію, не очень параднаго вида, нашъ длинный, несуразный экипажъ запнулся и сталъ. Мы пріѣхали. Надо было слѣзать. Съ удовольствіемъ мы всѣ сошли на землю и начали разминать разбитое тряской тѣло. Хозяинъ гостинницы стоялъ уже около насъ и гостепріимно приглашалъ подъ кровъ Сѣверной Пальмиры.
Около нашей балагулы стояла другая; возницы, помахивая кнутиками, заговорили о своихъ дѣлахъ. Нашъ возница особенно интересовался сахарнымъ вопросомъ; другой же, бывшій, очевидно, въ курсѣ дѣла, предупреждалъ его, что могилевскія власти не позволяютъ ничего провозить въ Тауцы въ отместку за то, что тауцкія власти запретили вывозъ хлѣба.
