Людей въ этой части города совсѣмъ не было видно. И, когда сзади послышались шаги, я невольно обернулся, думая увидѣть обычную совѣтскую фигуру. Но, къ моему большому удивленію и радости, прохожій оказался инженеромъ, съ которымъ мы вмѣстѣ сидѣли въ плѣну. Мы сразу узнали другъ друга, обнялись, и засыпали одинъ другого цѣлымъ градомъ вопросовъ.
Я разсказалъ, какъ попалъ въ Могилевъ.
— А я черезъ двѣ недѣли послѣ васъ былъ тоже эвакуированъ въ Россію и попалъ въ Петроградъ; оттуда отъ голода бѣжалъ сюда....
Инженеръ Кость служилъ на желѣзной дорогѣ и занималъ тамъ отвѣтственный постъ. Родственники его жены бѣжали съ нѣмцами и оставили имъ свой домъ, садъ и огородъ. Жилъ онъ поблизости и возвращался домой. Меня онъ не отпустилъ, а повелъ къ себѣ. Въ одномъ изъ ближайшихъ переулковъ, весь спрятавшись подъ зеленью яблонь, тополей и березъ, стоялъ хорошенькій домикъ. Черезъ небольшой дворикъ мы прошли къ террасѣ, выходившей въ густой садъ. Липы цвѣли, жужжали пчелы, пахло медомъ; среди густой листвы зрѣли яблоки, груши, сливы; нѣсколько осинъ трепетало у забора; малинникъ высокой стѣной шелъ у всей изгороди, на свѣжей влажной травѣ мелькали солнечныя блестки. Дверь изъ комнаты открылась и на террасу вышла молодая женщина, съ мягкими сѣрыми глазами, и небольшая дѣвочка съ толстой косой.
Это были жена и дочь моего пріятеля. Я ихъ сразу узналъ по фотографіямъ, которыя видѣлъ у него въ плѣну.
— Я васъ тоже узнаю; мужъ привезъ съ собой массу снимковъ изъ плѣна; на нѣкоторыхъ и вы сняты...
Меня оставили на обѣдъ.
— Не безпокойтесь, — сказала жена, — хватитъ на всѣхъ. У насъ теперь огородъ большой, засадили его картофелемъ. Кромѣ того, мужъ паекъ получаетъ. Жить пока можно....
Передъ самымъ обѣдомъ пришла сестра моего пріятеля, двадцатилѣтняя дѣвушка, служившая гдѣ-то въ совѣтскомъ учрежденіи.
— А на Днѣпровскомъ проспектѣ сейчасъ переполохъ: оцѣпили и всѣхъ обыскиваютъ, особенно мужчинъ.
— Что случилось? — спросилъ братъ.
— Ищутъ кого-то. Третьяго дня изъ Чеки одного на разстрѣлъ повели. Его, значитъ, раздѣли и послали впередъ, у ямы стать. Было еще темно. Осужденный прошелъ половину, а потомъ вдругъ въ сторону — и бѣжать. Пока конвой опомнился, тотъ уже далеко отбѣжалъ. Бросились за нимъ, стали ловить, поднялась стрѣльба — своихъ же нѣсколькихъ переранили. А тотъ добѣжалъ до лѣса и скрылся...
— Что онъ будетъ дѣлать тамъ, несчастный? — сказала жена.
— Зеленыхъ найдетъ. Теперь ихъ здѣсь уйма, особенно по берегу Днѣпра... Пароходы то и дѣло останавливаютъ. Процѣживаютъ всѣхъ пасажировъ; коммунистовъ себѣ забираютъ, а другихъ отпускаютъ....
Дѣвочка, тоже внимательно слушавшая разсказъ, словно что-то вспомнила и побѣжала въ дальній конецъ огорода.
— Это она пошла посмотрѣть, не лѣзетъ-ли къ намъ кто-нибудь за картофелемъ, — объяснила мать, — тамъ въ заборѣ дыра есть, такъ ее это очень безпокоитъ. Каждое утро грядки осматриваетъ — не потоптаны-ли, не видно-ли чужихъ слѣдовъ. При коммунизмѣ она стала у насъ такой собственницей, что Боже упаси. Правда, она весной работала въ огородѣ цѣлые дни; копала, садила, полола, поливала.... Петербургскій голодъ ее такъ напугалъ. Что мы тамъ ѣли — вспомнить противно. Картофельную шелуху, овесъ, воблу, супъ изъ селедочныхъ головокъ, что приносили изъ общественныхъ столовыхъ.
— Черный, похожій на помои, часто со щепками отъ стволовъ одеревенѣвшей крапивы, — сказалъ мужъ, — а ѣли, ничего не подѣлаешь. А послѣ воблы — воду ведрами пили. Пухли и дохли, какъ индюшата.
— А шелуху картофельную на касторкѣ жарили и за хорошее блюдо считали, — добавила сестра.
— Худѣли мы страшно, — продолжала жена, — только одинъ человѣкъ толстѣлъ въ Питерѣ — Зиновьевъ, вождь пролетаріата.
Отъ ожирѣнія въ институтѣ доктора Вредена лечился и увѣрялъ, что его контръ-революціонеры травятъ.
— Что онъ это говорилъ, — ты, кажется, прибавляешь, — сказалъ мужъ, — а что онъ у Вредена отъ толщины лечился, сущая правда. Я тамъ кое-какіе аппараты чинилъ и нѣсколько разъ его мелькомъ видѣлъ. Жирный, заплывшій, отвратительный. Говорили, что его разнесло такъ за нѣсколько мѣсяцевъ, что изъ Германіи онъ пріѣхалъ худой, какъ щепка.
