— Хорошо, что вырвались оттуда, — продолжала сестра, — кромѣ голода, какой холодъ мы испытывали тамъ. Вернешься со службы, — а дома ноль градусовъ или еще холоднѣе. Дѣлать ничего нельзя. Простыни влажныя, ледяныя. Ляжешь, какъ есть, не раздѣваясь, и все, что есть теплаго, на себя тащишь. Лежишь и обыска ждешь. А обыскивали цѣлыми кварталами — и какъ еще:
съ пола доски сдирали, стѣны выстукивали, обои срывали.... Гнусно обыскивали.... Когда брата сюда перевели, я проѣздомъ, въ Москвѣ свою подругу встрѣтила. Идетъ по улицѣ — на ногахъ калоши старыя-престарыя, совсѣмъ дырявыя, на головѣ — что-то невозможное, а на самой — дорогая каракулевая шубка и грязный шелковый шарфъ. Спрашиваю — не боишься такъ ходить. А она распахнула шубку быстро и показала свой нарядъ: черные рваные чулки — и больше ничего. Шубка прямо на голое тѣло надѣта.
— Все большевики у насъ забрали, а, что припрятали, пришлось продать.
— Времячко, — вздохнулъ мужъ, — ничто такъ не вспоминается, какъ стирки бѣлья. Вечеромъ придешь со службы, и со двора надо еще воды натаскать на пятый этажъ. Лѣстница крутая, темная, какъ колодецъ; ступени обледенѣлыя, скользишь, — въ одной рукѣ ведро, другой за перила держишься. Словно на ледникъ швейцарскій взбираешься. Натаскаю воды, потомъ стираемъ въ ледяной водѣ. Кое-какъ выстираемъ, а развѣшивать приходилось у себя же въ квартирѣ, чтобы не украли. Погребъ въ квадратѣ получался. Въ такія минуты съ особеннымъ наслажденіемъ рисовалъ себѣ Сахару, солнце, пески, зной... Но мы-то уже взрослые, люди сформированные, закостенѣлые, такъ сказать, капиталисты. А какъ отразится на молодомъ поколѣніи это время — не могу представить. Возьмите вотъ, для примѣра, мою дѣвочку: ей всего 9 лѣтъ, а какая она разсудительная, скупая, недовѣрчивая.
Ее можно на базаръ послать, и, будьте покойны, лишняго не передастъ и не заплатитъ. Въ январѣ мы всѣ захворали — у кого тифъ, у кого испанка, словомъ, всѣ лежатъ. Собрала она въ узелокъ разное тряпье, пошла на толкучку, по хорошей цѣнѣ все продала, купила дровъ, хлѣба, чаю; затопила печку, всѣхъ напоила, даже бѣлье думала выстирать, да силъ не хватило. А тутъ, въ Могилевѣ, какъ наступитъ вечеръ, выходитъ на крылечко; къ ней другія дѣти приходятъ и, какъ взрослые, между собой разговариваютъ. У кого какой садъ, сколько можетъ онъ дать пудовъ яблокъ и сливъ, какъ ихъ въ прокъ заготовить, кто изъ сосѣдей воруетъ...
Самыя житейскія темы... И изъ своего огорода она никому хворостинки не уступитъ...
Накрыли на столъ. За обѣдомъ я разсказалъ о себѣ.
Кость подумалъ и сказалъ:
— Если хотите лечиться, — поѣзжайте, по-моему, лучше въ Кіевъ. На Украинѣ, послѣ нѣмцевъ, кое-что да осталось; большевики тамъ не успѣли всего перепортить и націонализировать. Имъ тамъ оказываютъ большое внутреннее сопротивленіе, и они ведутъ себя на Украинѣ острожнѣе. И край все-таки богаче здѣшняго, югъ, какъ ни какъ.
— Но какъ сдѣлать это?
— А вотъ какъ: одинъ изъ нашихъ служащихъ вернулся на-дняхъ изъ Кіева; у него тамошняя чрезвычайка отобрала пишущую машинку. По правдѣ, она намъ совсѣмъ не нужна, но мы вамъ можемъ дать порученіе отвоевать ее у чрезвычайки, а, заодно, и привезти нѣсколько ящиковъ болтовъ. Для этого вамъ придется поступить къ намъ на службу, ну хотя бы торговымъ агентомъ. Вы получите всѣ необходимыя бумаги и нѣсколько тысячъ на дорогу и закупку матеріаловъ. Согласны?
Все это было очень кстати и, успокоеный, я вернулся въ свою гостиницу.
На другой день я подалъ прошеніе о назначеніи меня торговымъ агентомъ желѣзно-дорожнаго кооператива. Черезъ полъ-часа я уже былъ принятъ. Остальныя формальности — полученіе командировки и денегъ — взяли еще три дня.
Наступилъ вечеръ отъѣзда; я поблагодарилъ инженера, распрощался съ его семьей и отправился на вокзалъ.
Благодаря тому, что я былъ свой, желѣзно-дорожный, мнѣ сравнительно легко удалось втиснуться въ вагонъ подкатившаго со скрипомъ поѣзда. Вагонъ былъ спальный, международнаго общества. Всѣ мѣста были заняты. Я поставилъ чемоданъ у окна и сѣлъ на него. Большинство пассажировъ ѣхало изъ Питера, все это были мѣшечники или совѣтскіе служащіе, ѣхавшіе въ командировки. Какая-то женщина занимала своими узлами всю вагонную площадку. Сидя на туго набитомъ чемоданѣ, перевитомъ ремнями и веревками, она разговаривала съ кондукторомъ. По совѣтской терминологіи это была спекулянтка чистѣйшей воды:
