Все было залито солнцемъ. Широкая терраса шла вдоль всего зданія и красивыми улитками спускалась въ садъ. Садъ переходилъ въ крутой обрывъ, заросшій кустами. Внизу свѣтлѣлъ Сожъ, виднѣлись купальщики. Другой берегъ, ровный и низменный, сливался на горизонтѣ съ сиреневымъ небомъ.
Была тишина и просторъ.
На ступенькахъ террасы сидѣлъ мой агрономъ и глядѣлъ вдаль.
— Не плохо?
— Великолѣпно.
— Хотѣлъ вамъ дворецъ показать, да не пускаютъ. Во-первыхъ, пожаръ былъ; во-вторыхъ, здѣсь же и совдепъ помѣщается, а, на самомъ дѣлѣ, большевикамъ просто совѣстно, они все тутъ загадили. И дворецъ они сами подожгли, чтобы свое свинство скрыть.
До революціи тутъ просто музей былъ. А потомъ — серебро растащили, все разграбили, запакостили, и отъ прежняго великолѣпія и слѣда не осталось.
Я заглянулъ въ громадное окно, выходившее на террасу: внутри виднѣлись голыя стѣны, обвалившіеся потолки; внизу валялся обгорѣлый хламъ и на немъ слой опавшей штукатурки, осколки стекла.
Изъ сада агрономъ повелъ меня въ самый паркъ; по-просту это была отгороженная часть лѣса. Тутъ росли громадныя липы, ели, клены, сосны. Вдоль ручья висѣлъ гибкій тальникъ. Было свѣжо и прохладно. Всѣ статуи, бывшія въ паркѣ, уцѣлѣли. Только на пьедесталѣ, на которомъ было написано «Цицеронъ», ничего не осталось. Зато императоръ Гальба продолжалъ красоваться на прежнемъ мѣстѣ.
Гуляя, я разсказалъ агроному о квитанціяхъ на выѣздъ. Онъ махнулъ рукой.
— У нихъ умъ за разумъ заходитъ... Если спросятъ, — покажемъ наши командировки. Вотъ и все...
Наступилъ день отъѣзда. Мы пріѣхали на пристань часа за два до отхода парохода. Пассажировъ было мало; объяснялось это тѣмъ, что Кіевъ большевиками эвакуировался и тѣ, кто не хотѣлъ попасть къ бѣлымъ, ѣхать туда не рѣшались; а тѣ, которые хотѣли бы попасть къ нимъ, — не получали разрѣшенія на выѣздъ.
Пропусковъ у насъ никакихъ не спросили. Только кто-то изъ рѣчной чеки сказалъ:
— Кіевъ, товарищи, эвакуируется.
Агрономъ замѣтилъ, что мы ѣдемъ по казеннымъ командировкамъ, и тѣмъ дѣло кончилось. На самый пароходъ насъ пропустили безъ всякихъ препятствій. Я прошелъ сходни и облегченно вздохнулъ. На борту прочелъ имя: «Надежда». Хорошее.
Мы устроились съ агрономомъ въ каютѣ внизу, разложили наши вещи и вышли на верхъ. День былъ безоблачный. Отъ рѣки дулъ влажный вѣтерокъ. Надъ водой носились бѣлыя чайки. Отъ трубы шелъ жаръ, и пахло машиннымъ масломъ. Отъѣзжавшіе переговаривались съ остававшимися, прося не забыть ихъ порученій.
Пароходъ тронулся, и часа черезъ два изъ Сожа мы вошли въ болѣе широкій фарватеръ Днѣпра. Безконечная равнина окружила насъ со всѣхъ сторонъ. Я глядѣлъ на извилистые, то зеленые, то песчаные берега и молчалъ. Безграничный просторъ пьянилъ сознаніе. Мелькали отрывки исторіи — Владиміръ, печенѣги, хозары, татары. Невидимыя нити протянулись изъ прошлаго къ настоящему. И съ силой, совершенно неожиданной, свѣжей и неистребимой, я почувствовалъ, что я — плоть отъ плоти, кровь отъ крови этихъ полей, рѣкъ и простора; что моя душа не можетъ жить безъ нихъ, что только въ нихъ моя сила, радость и цѣль. И потихоньку я смѣялся и плакалъ отъ счастья такъ близко чувствовать родную землю. И видѣлъ, что она всегда была во мнѣ со своимъ солнцемъ, со своимъ просторомъ, со всей своей поэзіей. Она мнѣ всегда подсказывала самыя лучшія слова, рождала самыя свѣтлыя мысли.
Земля моя, цѣлую твои травы, цвѣты, твой песокъ; твое горе — мое горе, и твое счастье — мое счастье. Земля моя; ты только моя и тѣхъ еще, кто любитъ тебя...
Потрясенный, я слушалъ могучую музыку зова земли.
А вокругъ шла обыкновенная жизнь. Пришли снизу нѣсколько красноармейцевъ и сѣли на сосѣднюю скамейку. Трое изъ нихъ были одѣты въ стеганые штаны и ватныя куртки, несмотря на жару.
— Куда ѣдете, земляки? — спросилъ ихъ агрономъ.
— Мы-то? Никуда. Мы пароходъ охраняемъ.
— Отъ кого?
— Да тутъ по берегамъ зеленые бродятъ, потомъ атаманъ Струкъ со своими повстанцами, Тютюнникъ еще какой-то завелся...
Подошелъ помощникъ капитана.
