— Безъ охраны теперь пароходовъ не пускаютъ. Въ послѣдній рейсъ, какъ мы въ Кіевъ шли, уже совсѣмъ близко отъ него, насъ повстанцы обстрѣляли и велѣли къ берегу пристать. Дѣлать нечего — пристали. А на пароходѣ какъ разъ комиссія изъ гомельской чеки ѣхала, 9 человѣкъ всего — три эстонца и шесть евреевъ. Зеленые отобрали ихъ, связали всѣхъ вмѣстѣ веревкой и съ палубы въ Днѣпръ пригласили прыгнуть. Тѣ въ ногахъ валялись, клялись, что больше служить большевикамъ не будутъ.. Не послушали... Такъ ихъ всѣхъ и заставили спрыгнуть. На другомъ пароходѣ отрядъ еврейскій ѣхалъ, 90 человѣкъ что-ли. Пароходъ какъ-то на мель сѣлъ. Повстанцы замѣтили это и обстрѣляли пароходъ; тотъ бѣлый флагъ выкинулъ. Подъѣхали на лодкахъ и весь отрядъ въ Днѣпрѣ потопили... Каждый рейсъ встрѣчаемъ утопленниковъ: плывутъ себѣ внизъ по рѣкѣ. Ну, послѣ этого рѣшили пароходы съ охраной пускать. Да насъ должно быть не тронутъ — знаютъ, что теперь въ Кіевъ ни чекисты, ни коммунисты не ѣдутъ, а больше изъ Кіева бѣгутъ. Все-таки, на всякій случай будку штурвальнаго пришлось дровами и мѣшками съ пескомъ окружить....
И, боясь повстанцевъ и невидимыхъ ночью мелей, нашъ пароходъ съ вечера останавливался у какой-нибудь пристани и ждалъ утренней зари.
Но повстанцы не тронули насъ. Почти все время мы съ агрономомъ проводили на верхней палубѣ, и вотъ однажды, въ полдень, впереди показались темныя высоты. Блеснула золотая точка.
— Кіевъ, — замѣтилъ мой спутникъ, — колокольня Андрея Первозваннаго.
Съ невольнымъ волненіемъ я слѣдилъ, какъ приближается Кіевъ. Агрономъ тоже не спускалъ съ него глазъ.
— Одинъ изъ самыхъ красивыхъ городовъ въ мірѣ, — говорилъ онъ, — я тутъ еще при нѣмцахъ былъ. Они часами въ Царскомъ саду сидѣли, Владимірскую горку, какъ мухи сахаръ, облѣпляли, все окрестностями любовались. Сколько фотографій они отсюда увезли! Одинъ изъ ихъ офицеровъ говорилъ мнѣ, что онъ съ большой грустью думаетъ о минутѣ, когда ему надо будетъ Кіевъ покинуть. А полякъ инженеръ разсказывалъ, что, когда Польша отъ Чернаго до Балтійскаго моря будетъ, то они Кіевъ второй столицей сдѣлаютъ.
Мы шли среди глубокой темной воды, заходя иногда въ тѣнь высокаго берега. На правой сторонѣ поднимались крутыя горы, заросшія зелеными кустами. По берегу часто попадались огромныя, желтыя глыбы, сорвавшіяся сверху. Однѣ скатывались прямо въ Днѣпръ, другія задерживались на узкомъ берегу. Нѣкоторыя, разбиваясь о встрѣчные выступы, долетали внизъ въ видѣ переплетеннаго пука корневищъ. Желтая глинистая полоса указывала линію паденія.
Благодаря зигзагамъ рѣки, сильно удлинявшимъ дорогу, мы только на склонѣ дня пріѣхали въ Кіевъ. Остановился пароходъ у пристани недалеко отъ мельницы Бродскаго. Переждавъ сутолоку, мы съ чемоданчиками пошли по сходнямъ къ выходу. У самаго конца намъ загородили дорогу.
— Ваши документы?
Мы показали командировки. Насъ пропустили.
На улицѣ стояло много ломовиковъ и легковыхъ извозчиковъ. Но агрономъ посовѣтовалъ пройти немного вверхъ и тамъ уже нанять.
Тзкъ мы и сдѣлали. Захвативъ наши вещи, мы пошли по улицѣ, поднимавшейся кверху. Навстрѣчу шла толпа болѣе нарядная и болѣе оживленная, чѣмъ въ Могилевѣ. На Владимірской горкѣ стаей сидѣли многочисленные любители природы и смотрѣли на закатъ. Воздухъ былъ ласковый, особенный, южный. На темно-голубомъ небѣ блеснули первыя звѣзды.
Вышли на Крещатикъ. Здѣсь меня поразила масса открытыхъ магазиновъ и полная, казалось бы, свобода торговли. Въ кондитерскихъ былъ шоколадъ, конфеты, печенія; у ювелировъ были выставлены разныя драгоцѣнности, у часовщиковъ — безчисленные часы на всякія цѣны. Рестораны и кухмистерскія понаклеивали на стекла свои прейсъ-куранты. Въ кіоскахъ продавали разныя воды и лимонадъ. Проѣхалъ на быстромъ лихачѣ человѣчекъ съ бритымъ лицомъ, юркими глазками и съ револьверомъ у пояса.
А мимо насъ шла пестрая, оживленная толпа, доносился говоръ съ мягкимъ южнымъ акцентомъ.
Мы наняли извозчика и поѣхали въ Славянскую гостиницу.
Оставивъ вещи въ номерѣ, вышли купить чего-нибудь къ чаю. И сахаръ, и бѣлый хлѣбъ продавались тутъ же, черезъ улочку.
Сколько времени я не видѣлъ ни того, ни другого, а тутъ ихъ можно было покупать цѣлыми пудами. А изъ другой лавочки агрономъ приволокъ цѣлаго жаренаго поросенка.
Мы устроили пиръ во всю.
— Люблю югъ, — говорилъ за чаемъ агрономъ, — онъ живой, обильный, радостный. Даже большевики не успѣли всего слопать, и на нашу долю кое-что остается.
