Не стоит говорить сейчас о том, о чём за эти несколько дней не нашлось времени поговорить.
–– Я провожу тебя.
–– Не дёргайся. Тебе же на работу.
Собираю в ванной лак, крем, помаду и прочую дребедень. Присматриваю укромное местечко. Натыкаюсь на подвесной шкафчик и прячу туда пустой кожаный футляр. Будет лучше, если он обнаружит его не сразу.
В номере меня встречает расхристанная постель. Полотенце валяется на полу, прямо посреди комнаты. Отшвыриваю его ногой. В ванной сгребаю с полочки пасты, дезодоранты, шампуни. Открываю мусорный бак, чтобы выбросить ненужные упаковки, и обнаруживаю там целый ворох знакомых бледно-розовых резиновых штучек – свидетельство чьей-то молодецкой удали, квартировавшей здесь все эти дни. Или, может быть, ночи. Надо же: как летит время. Как растут дети! Прости, Валерий Аркадьевич, меня за мои давешние глупые подозрения.
Всё-таки приятно, когда близкий тебе человек оказывается где-то лучше, чем ты о нём, не разобравшись, подумал. Даже если это уже и не очень актуально.
-– Ну, и как вы там? Как он устроился?
Господи, мам! Ну, конечно, всё в порядке. Кормят три раза в день. Постели меняют, душ и прочее работают нормально. Преподаватели замечательные, учат хорошо. Закончит – будет поступать в МГУ. И поступит, если не будет валять дурака. А вот ты у меня что-то барахлишь.
–– Время уж приходит мне барахлить.
–– А что ж тогда уходишь? Давай вместе жить. Будешь под присмотром.
–– Что ты! Дом без хозяина. Топить нужно, да и вообще… И так уж намаялась я, пока ты всё в разъездах. Ведь на два дома раскорячиваться приходилось! Ты об этом думала? То-то. Да и негоже взрослой бабе при матери быть. Может, одна-то, и найдёшь кого. А то ведь помру – с кем останешься?
Надо же: «взрослая баба». С каких это пор ты во мне такое увидела?
–– Ой, мама, опять это «помру» да «помру». Живи сто лет на здоровье!
–– А ну как не получится сто лет?
–– У меня сынуля есть.
–– Ой! – отмахивается она. – «Сынуля». У меня, вон, целая доченька, да что толку!
–– Что значит «что толку»?
–– Много чего значит. Например, не хочешь с матерью ничем поделиться. Я ведь ясно спросила: как вы? А ты молчишь.
–– Да ведь…
Она смотрит на меня так, что я в который раз опешиваю, неожиданно сообразив, что именно она имеет сейчас в виду. Но откуда?.. Ведь я ж точно помню, что ничего такого тебе не говорила.
Но она уже подхватывает сумку с вещами.
–– А!.. Ладно, не провожай. Сама доплетусь.
В доме бродят запахи свеч, свежевыструганных досок и чего-то удручающе сладкого. Тётя Люда Малягина, выпустив очередную соседку, оборачивается ко мне.
–– Хочешь, я с тобой до утра посижу?
Кажется, я качаю «нет», потому что она поправляет на маме какие-то кружева и кладёт мне на плечо почти невесомую тёплую ладонь.
–– Ну… Зови, если что.
Днём я отбила Мишке телеграмму. Написала, чтобы не приезжал. Зачем дёргать парня! Приедет на каникулы – тогда и сходим к тебе… Я знала, что ты одобришь. Что? Как я буду без тебя? Пока не знаю. Но как-нибудь обязательно буду. Вы же меня хорошо подготовили. Помнишь, как ты не давала мне реветь, когда я разодрала коленку? До сих пор, вон, след от той дырки ношу. Смеёшься… Как хорошо ты смеёшься! Особенно там, где рядом я – чумазая как мымра. А я, вот, так смеяться не научилась. Наверно, надо много пережить, чтобы научиться так смеяться. Воевать, работать до упаду. Голодать. И чтобы семеро по лавкам… Ой, прости. Я знаю, знаю… Было бы нас семеро, если бы не та твоя болезнь.
А что же ты так поторопилась? Скучно без папки? Внук вырос, улетел – и стала не нужна никому? Неправда. Уж кто-кто, а ты-то не могла не видеть, как ты мне нужна. Что? Неужели я вру?..
Внезапно появившийся холодок между лопаток мгновенно вырос в большой озноб. Он торчал, не давая пошевелиться. И стало совершенно ясно, что это открытие – высшая похвала той, которая, пересилив себя, сумела сделать так, чтобы все мы смогли уже прожить без неё.
Дверь с шумом отворяется, и в темноте прихожей вырисовывается до боли родная долговязая фигура. В её влажных глазах дрожит пламя свеч. «Я ж тебе написала»… – «Ну, что ты. Как же я мог…» Хочется положить голову на его плечо, но – увы! – уже не достаю, и поэтому просто прислоняюсь ухом к его жёстким, обтянутым свитером, рёбрам. Время капает, а мы так и стоим, обнявшись, – сынуля и я. Пат и Паташонок.
Рассыпанная крупа хрустит и катается под подошвами сапог.
–– Осторожно! Не упади.
Тётя Люда держится виновато и растерянно.
–– Ведь выбрали же время! Мы с дедом только-толечко на полдня отлучились, куму в деревне проведать. А они тут как тут. Равно как специально следили!
Пристально поглядела на меня: верю ли.
–– Если б мы были дома, на месте, – обязательно бы услышали. И, конечно, тут же в милицию б сообщили.
Конечно, тётя Люда. Конечно, вы бы сообщили. Неужели ты думаешь, что я сомневаюсь в вас хоть на копейку!
–– А ты сейчас-то хоть милицию вызвала?
Полицию, тёть-Люд, полицию. Хотя, один чёрт… Интересно: а в постельном-то ящике они что искали? И в корзине для белья. И в старых журналах.
