Она называет адрес, находящийся, о радость, на выезде из города в сторону Рюденсдорфа. Какой же чин СС откажет в содействии матери раненого фронтовика! Властным взмахом руки останавливаю крохотный «Фиат». За рулём скукожился столь же мелкий солдат, а машина явно реквизирована для нужд вермахта, иначе трудно объяснить её присутствие в армии. Водитель ноет, что фельдфебель с него три шкуры сдерёт, я же невозмутимо обещаю, что сдеру семь шкур и с фельдфебеля, и с его полковника, если только шелудивый пёс за баранкой откажется слушаться офицера СС. Скрючившись ещё больше, бедолага везёт нас, постоянно путаясь в маршруте, – Берлин сельскому пентюху не знаком. Под неровное тарахтение «Фиата» я чуть успокаиваюсь. Мать фронтового героя позволила мне отвоевать у судьбы несколько безопасных часов.
Поднимаюсь с ней к входной двери квартиры. Рассыпается в благодарностях, а в глазах написано, как страшно остаться одной.
– Герр офицер… Я вам так благодарна! Предложила бы чаю, но вы, верно, и без этого пропустили час на службе.
О, от меня просто не избавиться.
– Только что сменился с дежурства. До завтра я совершенно свободен, в казарму могу вернуться в любое время.
Если бы не разница в возрасте, можно было предположить, что делаю нескромные намёки. Ни в коем случае. Лени Рифеншталь тоже намного старше, но приютившая меня фрау Дрекслер – отнюдь не она.
Представляюсь вымышленным именем. Вдруг включит радио, а там вещают о розыске врага рейха и предателя нации Валленштайна. Она действительно щёлкает ручкой, но ни про меня, ни Шелленберга диктор не распространяется. Очевидно, идут какие-то тайные процессы.
Женщина хлопочет, пытается соорудить хоть какое-то угощение из скудного набора продуктов. Те самые эрзац-кофе и эрзац-жизнь, о которых я говорил Хелен в начале польской кампании. Через пару часов накапливаю смелости набрать графа. Слышал, у гестапо есть возможность проследить, откуда звонок, но, может, это только слухи.
– Приказ об аресте Шелленберга отменён, – огорошивает голос на том конце провода.
– Меня… гм… спрашивают?
– Не особо. Ты дома?
Судя по интонации – домой не смей.
– У одной достойной фрау.
– Правильно. Утром к Шелленбергу. Он скажет, как действовать.
Кукловод немедленно даёт отбой. Я же никуда больше не спешу. Мне позволено жить до утра, прижимать тряпку с уксусом к разбитой морде, слушать до вечера щебетание фрау Дрекслер, накачиваться травяным чаем и отходить ко сну на кожаном диванчике в гостиной.
Когда темнеет, она приближается к дивану в ночной рубашке и накинутом сверху халате. Стыдно сказать, ладонь спросонья тискает рукоятку «Люгера». Оказывается, покушения на мою жизнь и мужское достоинство не замышляют. Фрау Дрекслер целомудренно целует меня в лоб, потом роняет тёплую слезу.
– Точно как мой Гейнц…
– Он непременно вернётся.
– Вы уверены?
– Я надеюсь.
Её сын служил пулемётчиком в мотоциклетном батальоне. На левом берегу Кубани его выбросило из коляски, надо полагать, взрывом фугаса, основательно покромсало. Я представляю, катит он на своём «Цундапе», строчит из пулемёта по красноармейцам, а где-то в Берлине за него убивается мать… Если ты – нормальная мать, если вы все, немецкие женщины, хорошие матери, то какого чёрта не остановили их? Или одумаетесь, но поздно, получив фотографию с деревянным крестом, на котором фамилия сына?! Кого будешь проклинать, фрау Дрекслер, безвестного русского Ивана, что дослал фугас в казённик гаубицы, или любимого фюрера, отправившего Гейнца на Восток?
Утром не спешу на службу, а звоню оберштурмбаннфюреру. Он зол, как все черти преисподней, но на свободе и в своём кабинете.
– Где вас дьявол носит, Валленштайн?! Бегом ко мне.
Бегу, хоть он не мой начальник. Шелленберг, явно не спавший ночь, раздражённо объясняет причину скандала.
– Фюрер велел Гиммлеру арестовать авторов доклада о положении на Востоке за распространение пораженческих настроений. Первым – меня, я имел неосторожность инициировать тот доклад.
Слово фюрера – закон. Строгость законов империи смягчается необязательностью их исполнения. Но это сказано про российскую бюрократию, а не рейх… Какая разница!
– Что теперь?
– Ничего. Я убедил Гиммлера.
Общие выводы доклада мне неизвестны. Поражение? Но вермахт на Кавказе и под Сталинградом! Нацистам вроде бы не время паниковать.
