– Маер дважды спас мне жизнь. Дело не в привязанности, я уверен, что и в третий раз не подведёт.
– Найди другого.
Непреклонность «родственника» настораживает. Он что-то знает или подозревает, но не говорит.
– Слушаюсь. Кадры – в вашей компетенции. Переводите. Предлагаю в берлинскую школу СД. Пусть обучает снайперов.
– Нет! – в отношении Дюбеля он так же твёрд, как и с Элен. – Ликвидируй его сам. Я замну расследование.
Граф создаёт вокруг меня вакуум. Намеренно, последовательно.
Конечно, одному безопаснее. Каждый месяц гестапо арестовывает кого-то из музыкантов «Красной капеллы», подбирается к дирижёрам. Разведывательная сеть из обрывков коминтерновской агентуры поражает своим масштабом. Схваченные выдают других, но шпионские передатчики работают по всей Европе! Порой не знаю, что предпочёл бы – нынешнее ледяное одиночество или риск, но с сознанием, что рядом товарищ.
Фон Валленштайна никогда уже не смогу считать ни товарищем по борьбе против фюрера, ни тем более родственником. Он – кукловод. Я однажды сорвусь с ниток, но до поры вынужден исполнять его приказы.
Жизнь Маера с моим переводом из оперативной службы в бумажную обрела размеренность. Он предпочитает ночевать у женщин. Как пророчествовали в прошлом году, в Берлине стало много молодых вдов. У моего помощника их целый список. Раньше я думал, что он близок с противоположным полом только во время еврейских погромов.
Предупреждаю его, что вечером понадобится гражданская рабочая одежда. С поздними сентябрьскими сумерками выезжаем в сторону Потсдама.
– Весной я ликвидировал одного… объекта. Пришло время, чтобы его тело нашли.
Он кивает. Лицо освещено лампочками приборной панели.
– Помню. Как-то утром в начале апреля машина была сильно грязная.
Скорее всего, «Хорх» перепачкался, когда я гонял в Магдебург, потом подбирал чешского диверсанта. Маеру не нужно это знать.
– Здесь!
Он прихватывает из багажника лопату и рулон брезента. Полугодовой труп вряд ли приятен на вид и запах.
– Где-то тут… – обшариваю фонариком кусты. – Чёрт! В темноте путаюсь. Попробуй у тех двух сосен.
Ничего не подозревающий Маер бодро выкапывает полуметровую яму.
– Корни деревьев, герр гауптштурмфюрер. Здесь точно никто не рыл.
Он слышит щелчок взводимого курка и выпрямляется. Направляю электрический луч ему в лицо.
– Копай, Гюнтер. Здесь тебе лежать.
Он на секунду цепенеет, потом тихо ругается. Не на меня, на жизнь, что вот-вот оборвётся безо всякого смысла.
– Ничего личного, шеф? Приказ?
– Да.
Он возобновляет свой скорбный труд во глубину… Впрочем, русская классика ему вряд ли знакома. Постепенно гнев Дюбеля персонифицируется на мне.
– Конечно. Уничтожаете осведомлённых о делах СД. Не думаете, шеф, что сами на очереди?
– Такая служба. Никому не дано жить вечно.
Минут десять продолжается молчание. Слышно только шуршание лопаты и сопение.
– Ждёте, Валленштайн, что выдерну пистолет? Тем облегчу выстрел. Не ждите.
Дело ясное, он что-то затевает. После айнзацкоманды никто из нас не дрогнет, спуская курок, помощь не нужна. На всякий пожарный отступаю на шаг, и следующая лопата земли летит мне в лицо!
Прыгаю в сторону и жму спуск одновременно. Расчёт у Маера правильный, но промахнуться с пяти метров трудно. Он успевает выхватить ствол, когда всаживаю в него ещё две пули. На четвёртом патроне «наган» даёт осечку.
Мой компаньон в сомнительных делах сползает на дно неглубокой ямы. Щёлкаю барабаном и добавляю контрольный в лоб. Советский револьвер, память о командировке в Украину, падает на тело. Не тот человек, что стоит жалеть. Но всё равно тошно. Забираю его удостоверение и «Вальтер-П38».
Через двое суток вынужден заявить об исчезновении. Ещё через день повторяется прошлогодний кошмар: офицер и два штуце, меня тащат во внутреннюю тюрьму с подчёркнутой грубостью. Гестаповец начинает допрос зверским ударом в челюсть.
Выпрямляюсь очень медленно. Рот наполнился кровью. И неожиданно изнутри накатывает. Что себе позволяешь, гнида? Какой-то оберштурмфюрер, не предъявив обвинения, вообще ни словом не удостоив, распускает руки в отношении старшего по званию… Даже если труп Маера нашли и подозревают меня, а «дядюшкино» покровительство обернулось пшиком, это не причина начинать интенсивный допрос офицера СД, отбросив приличия. Значит, что-то другое. Если провал, нужно выбраться из здания любой ценой. Любой! Здоровье белобрысого рослого парня, приготовившего следующую оплеуху, совсем не большая цена.
Гестаповцы готовы, что арестант начнёт упираться, закрываться, даже пробовать ударить в ответ. Надо что-то неожиданное. Снимаю с себя форменный галстук и резко бросаю ему в лицо, только после этого наношу ему первый удар – сапогом в голень, провожу короткую серию руками в голову и корпус. В памяти всплывает транзитная камера казанской тюрьмы, передо мной бычара килограмм на сто двадцать, зэки скандируют «Волга!» Как и в тот раз, не останавливаюсь, когда противник падает, добиваю ногами, ломаю нос. Он выгибается дугой и затихает. Надеюсь, живой.
