– …К сожалению, ни он, ни Риббентроп ничего не могут объяснить фюреру, – Шелленберг отрывисто дёргает рукой в такт словам, будто забивает гвозди в гроб. – Даже если мы захватим бакинскую нефть, втянем турок в войну, удержим всю нижнюю Волгу до Каспия, то не поставим Советы на колени. Наша армия лучше. Наша техника лучше. Наши генералы опытнее. Мы несём меньше потерь, уничтожая толпы врагов. Но есть неумолимые вещи: выплавка стали, производство танков, самолётов, боеприпасов. Русские, даже если снова откатятся, выдержат. Они запускают заводы, вывезенные с Запада. Они получают станки, технологии, материалы от американцев. Они поставили к конвейеру детей и женщин. Проблема России не имеет военного решения. Нужно цепляться за посредничество и подписывать с русскими мир, сохранять завоёванное! Но фюрер и слышать не желает, пока мы наступаем. Он хочет в Иран, в Индию, в Бирму, встретиться там с японцами.
Неужели всё-таки победим? Даже враг это понял! В душе всё кипит. Товарищ Сталин не подпишет вам второй Брест-Литовский мир, не надейтесь!
Будто какая-то завеса падает, выглядывает солнце из-за туч. Каюсь, были какие-то дурацкие колебания, теперь – всё! Я вернусь с холода, как бы меня ни приняла Родина. Если доживу.
Стараясь не выдать бурю чувств, спрашиваю о своей более чем скромной персоне.
– Мюллер получил список из тридцати человек, но взять поторопился только тебя, – Шелленберг кидает на стол ремень с моей кобурой, фуражку, портмоне, аусвайс. – У него большой жёлтый зуб за Гейдриха и, сам понимаешь, за Лемана. Сейчас вырос новый клык, его следователь в госпитале. Наложили три десятка швов на лицо.
Нервно поглаживаю распухшую щёку.
– Вижу, гематома. Всего-то! Я распинался – у офицера СД челюсть сломана.
– Если бы он ещё часок на мне упражнялся…
– Знаю, Валленштайн. Кстати, у соседей скандал – как прошляпили побег подследственного, – он не может сдержать усмешку. Ещё бы, сотрудник СД оставил гестапо в дураках. – С Мюллером договорено не трогать вас и никого из моих. Отправляйтесь к себе и занимайтесь анализом охраны первых лиц.
– Да. Спасибо, герр оберштурмбаннфюрер!
– Знаете, что убедило Мюллера не раздувать конфликт? – кидает Шелленберг вдогонку, и я оборачиваюсь. – Он поверил докладу, что мы проигрываем войну.
Скромный кусок мяса с гарниром из каши в служебной столовой был специальной льготой для сотрудников Главного управления имперской безопасности. За него не требовали талон на питание, только удерживали марки из оклада. Значит, можно чуть больше мяса купить семье.
Впрочем, денег тоже не хватало. Рейхсфюрер разошёлся с супругой – она отказывалась понимать, почему муж, из числа первых лиц Великого рейха, не в состоянии обеспечить ей сносное существование. В Рейхсканцелярии злословили о попытке Гиммлера взять ссуду под льготный процент в партийной кассе НСДАП. Вальтер Шелленберг никогда не поддерживал эти шутки. Имя в подчинении СС, где крутятся приличные средства, списываются деньги на заграничную агентуру и превращается в валюту изъятое еврейское золото, рейхсфюрер брезговал взять даже пфенниг свыше содержания, положенного государством, чем вызывал уважение. Начальника разведки крайне раздражало другое качество шефа – неумение выдержать избранную линию. Поэтому Гиммлер в борьбе за влияние на Гитлера проигрывал твёрдокаменному Риббентропу.
Как ни парадоксально, в аппарате РСХА нашёлся только один человек, с которым нужно было обсудить бесхребетность рейхсфюрера, – шеф гестапо, давний недоброжелатель Шелленберга. Но случай долго не представлялся.
В январе сорок третьего года Гитлер назначил главой РСХА Эрнста Кальтенбруннера. Бывший начальник венского гестапо был предан фюреру и тоже родился в Австро-Венгрии, на чём его достоинства резко обрывались. Высоченный, грубый и откровенно туповатый, он своей прямотой железобетонной балки раздражал даже Мюллера. В качестве жеста, примиряющего вечно соперничавших начальников управлений, Кальтенбруннер обязал их непременно обедать в общей столовой на Принц-Альбрехтштрассе.
В начале трапезы он непременно произносил короткую речь в ультрапатриотическом духе, очень напоминавшую тост. Явно расстраивался, что в стакане эрзац-кофе, а не шнапс. Судя по прожилкам на бугристом лице со шрамами, Кальтенбруннер пил изрядно, отчего становился нервным к концу рабочего дня – хотелось принять грамм триста-четыреста. Ещё он непрерывно курил, более сотни сигарет в день. Его коричневые зубы воняли настолько нестерпимо, что напоминали газовую атаку на Ипре, и Гиммлер однажды выгнал обергруппенфюрера с доклада, пока тот не залечит кариес у дантиста.
Вскоре совместные обеды обрели обязательность служебного совещания, и начальники управлений, если уезжали в командировку, отправляли в столовую своих замов или начальников рефератов (отделов). В середине апреля Шелленберг увидел на стуле, предназначенном для шефа внутреннего СД, долговязую фигуру фон Валленштайна.
