Ну, а я не могу найти себе места. Вроде свободен от иллюзии, что СД сеет разумное, доброе, вечное. Да и айнзацкоманды, опробованные в Австрии и Чехии, созданы отнюдь не для гуманитарных целей. Но, по-моему, ведомство Гейдриха решило прыгнуть выше головы. Трёп о превосходстве арийской расы, результативный с точки зрения внутренней пропаганды, вдруг превращается в руководство к действию за пределами страны. Я свидетель этого действия? Давно уже соучастник.
Перемерив шагами пенал, по недоразумению именуемый гостиничным номером, хватаю фуражку и выскакиваю в коридор. В спину летит материнская забота коллеги.
– Осторожнее, Вольдемар. В городе неспокойно.
Ах, мы ещё не всех поляков с евреями удавили? Какое упущение!
В принципе он прав. К вечеру, когда с сумерками на Варшаву опускается комендантский час, держусь поблизости от патруля, хоть мне не по нутру их сопровождение с обычными грубыми шутками солдатни и выматывающими звуками губной гармошки. Её обладатель, пучеглазый пехотный ефрейтор, знает единственный мотив. И тот – фальшиво.
В центре города не видно следов штурма, от снарядов и бомб досталось лишь окраинам. Магазины стоят запертые, частью – разграбленные. Длинные колонны пехоты бредут на ночь глядя. По параллельным улицам тянутся вереницы конных повозок, а мостовые украшены следами лошадиного присутствия, так что приходится смотреть под ноги. Совсем мало машин немецких и вообще не видно польских.
– Герр офицер!
Женская мольба перебивается окриком: стой, назад! Двое из другого патруля сдерживают даму лет сорока пяти, рвущуюся ко мне. Обычно у этой категории не пользуюсь спросом, что ей нужно?
Увы, мои мужские стати ни при чём. Женщина косит глазами на эмблему СД.
– Герр офицер! Помогите, мне не к кому идти. Моего Курта забрали жандармы!
Довольно чистый немецкий, с лёгким польским акцентом.
– Ваш Курт – еврей? Может, наполовину? Или коммунист?
– Нет! Конечно же нет! Ни капли крови. Жидов и большевиков ненавидит.
– В чём дело?
– Герр офицер! – дама вырывается из солдатских рук. Патрульные чуть ослабили пыл, коль чин из СС соизволил заговорить с нарушительницей комендантского часа. – Взгляните! Совсем молодой юноша, в чём он может быть замешан?
Воистину юноша бледный со взором горячим, точно как у Брюсова. Парень стреляет глазами с фотографической карточки, которую его мама сует мне под нос. Очень миленький, нежный, таких предпочитают любители мальчиков. Не к месту это, Мейзингер – исключительный гомофоб.
– Немецкая армия пришла освобождать, а не угнетать народ. Ваш сын наверняка чем-то провинился.
– Поверьте, ничем! Он просто поэт. Любит лирику, природу, свободу… Помогите, герр офицер! Мне сказали – ему грозит концлагерь.
А, поэт. И наши бдительные цензоры усмотрели опасное вольнодумство в детских стихах о свободе. Не говоря о том, что среди служителей музы педерасты встречаются слишком часто.
Решительно отодвигаю женскую руку с фотографией.
– Прошу извинить, фрау. Я не занимаюсь задержанными. Всего доброго. Патруль вас проводит.
В спину летят причитания: вы же из СС, вы всё можете… Наконец, доносится проклятие, чтобы никто не пришёл на помощь, когда она моему сыну понадобится. Неужели и я доживу до возраста беспокойства за своих взрослых детей? Одно знаю точно: пусть лучше тренируются с пистолетом, а не стихами, огнестрельное оружие безопасней в обращении.
Одновременно даю себе зарок. Больше в командировках не нацеплю на мундир ваффен-СС претенциозную эмблему нашей конторы. Тёмный ромб привлекает внимание.
Смазливое лицо поэта-неудачника я вижу в Быдгоще, куда наш весёлый друг доставил группу опасных польских вольнодумцев с небольшой немецкой примесью.
– Я тут подумал, герр репортёр, – оберштурмбанфюрер кивает на «Лейку» в моих руках и заговорщически подмигивает. – Варианты могут быть разные. Поэтому прихватил фольксдойче из партии для концлагеря. Нашкодили тут, пусть разок послужат рейху, верно?
Изображаю соляной столп с идеальной выправкой, пока персонал айнзацкоманды выравнивает строй арестантов. Варшавский поэт Курт переминается крайним слева, в свитере домашней вязки и брюках военного покроя. Стоит с гордо вскинутой головой. Ему объявили, видимо, лет пять концлагерей, и он уверен, что вынесет все испытания, закалится, а потом яростными виршами обличит гонителей свободы… Пока не раздаётся оглушительное стаккато пулемёта МГ-34. Моё воображение дополняет картину: из поэтической спины вылетают, вырванные свинцом, красные окровавленные лохмотья. Парень валится на булыжник, с ним одновременно ещё три десятка тел.
Всё это происходит на глазах сотен горожан на ратушной площади Быдгоща. Им сказали о расстреле мятежников, бивших в спину доблестным солдатам фюрера. Вряд ли кто из поляков догадывается, что айнзацкоманда просто заготавливает модели для художественной фотосъёмки. У меня в голове, словно муха под стеклом, бьётся дурацкая мысль…
…Могла ли думать, могла ли увидеть в страшном сне та женщина, вязавшая сыну свитер, что его клочки пройдут насквозь через рёбра, через сердце, через лёгкие, подгоняемые пулемётной очередью?
